15:14 

В сиянии лунного света - том 2

Death fanfiction
Если наш юмор не умещается у вас в голове, возьмите мешочек. (с) ФД
VII

Мана принимал ванну. Длинные волосы небрежно заколоты длинными шпильками, голова слегка запрокинута – даже наедине с собой он прекрасно знал, как именно выглядит со стороны. Однако теперь его мысли были заняты иными вопросами. Этот вечер он решил провести дома: ему нужно было побыть одному, в тишине. Мир не рухнет, если он останется сегодня дома. Конечно, он сказал Гакту, что придет вечером, но на улице такая дрянная погода... Главное же – ему не хотелось встречаться с Гактом. Не сегодня. Не после всего.

Вынырнув на мгновение из задумчивости, он понял, что ощупывает губы, будто бы пытаясь найти следы поцелуя. Вот что сводило его с ума. Мана был достаточно начитан, чтобы знать, какой переворот в душе производит первый человек, но никогда не думал, что такое может случиться с ним.

Гакт пробыл в его доме всего час или чуть более. Дождь кончился, и он поспешил откланяться. Мана видел, что ему неловко в обществе хозяев дома, и про себя посмеялся над этой неожиданной скромностью: это был тот самый юноша, который не упускал случая промурлыкать под нарочито громкий аккомпанемент скабрезную песенку. Вслух он, конечно, ничего такого говорить не стал. Когда он вышел проводить Гакта, тот вдруг проявил интерес к саду, и они прошлись немного. Теперь Мана видел, что Гакту не хочется уходить, и сам почувствовал неловкость. Он бормотал что-то про тропинку, которой они с отцом пользуются: она ведет прямо к зданию театра; про деревья и цветы, которые обожала его мать, – а сам мечтал провалиться сквозь землю. Ему стоило недюжинных усилий сохранить лицо и держаться как ни в чем не бывало.

Неприятный тет-а-тет прервала служанка, которая, с поклоном и невнятными объяснениями, вручила Гакту сверток.

– Что это? – удивленно спросил Гакт и посмотрел на Ману, но тот и сам растерялся. – Огава-сан?
– Это юката, – ответила та. – Хозяйка дарит вам.
– Спасибо, – пробормотал Гакт.

Мана посмотрел на него: глаза вытаращены, рот открыт, руки дрожат, и он будто не знает: правильно будет принять подарок или вернуть, вежливо отказавшись?

– Иди в дом, Огава! – велел Мана. Дождался, когда служанка скрылась из виду и снова взглянул на Гакта. – Я должен объяснить, я думаю... – Он почувствовал, как на щеках проступила краска. – Моя мать... Она...
– Думает, что я нищий, – закончил за него Гакт.
– Что?! – Мана кинул на него испуганный взгляд. – Нет! Совсем нет! Послушай, ты не должен на нее злиться или видеть в этом что-то плохое. Пожалуйста, пойми ее правильно. – Мана вздохнул. – Не говори никому – особенно моей матери – что ты знаешь... – Он снова вздохнул и выпалил, глядя мимо Гакта: – У меня был старший брат. Я его почти не помню, но она помнит. Он умер от чахотки, и с тех пор она... Как бы это объяснить? Она обо всех заботится. Понимаешь? Она просто не может иначе! Ты здесь один, без родственников и покровителей... Ее доброта, может быть, не всегда уместна... навязчива... Но она...
– Я понимаю, – сказал Гакт совсем другим тоном, и Мана облегченно улыбнулся. – Извини, я... Не привык к такому.

Мана пристально посмотрел на него и не удержался от замечания:

– Тебя так легко задеть.
– Зато для тебя – все игра, – парировал Гакт.

Мана пожал плечами и хотел ответить, но вдруг понял, что Гакт стоит слишком близко. От мысли, что сейчас может повториться сцена у храма, кровь бросилась в голову; Мана поспешно отвернулся и стал прощаться.

– Уже не похоже на игру, да?

Послышалось Мане или Гакт правда так сказал?

Мана поерзал в ванне, устраиваясь поудобнее. Вода уже давно остыла, но он так погрузился в свои мысли, что не замечал этого. При воспоминании о поцелуе – а они вспыхивали каждую секунду – по всему телу прокатывалась волна жара. Услужливое воображение подкидывало и другие картинки – намеки на возможное продолжение. Мана прикрыл глаза и повел головой так, будто бы кто-то хотел поцеловать его в шею. Рука сама собой скользнула под воду.

Когда он вылез из воды и поднялся к себе, за окном стояла кромешная тьма. Дождя больше не было, но тучи не спешили покидать свой пост, и сквозь плотную пелену не проникал лунный и звездный свет. Мана выглянул в окно, но не увидел ничего, кроме одинокого газового фонаря у дома напротив: его Танака поставил за свой счет, чтобы публика легче могла отыскать дорогу к его кафе. И где-то там, в этой тьме, не выхваченное неверным газовым светом, есть место, где живет единственный человек, который сумел пошатнуть покой всегда холодного и равнодушного молодого оннагаты.

Мана отвернулся от окна и обвел невидящим взглядом комнату. Ему не хотелось спать, да и время было еще не такое позднее; ему вообще ничего не хотелось, кроме одного – пережить снова и жар губ на своих губах, и крепкие сильные руки, на которые так легко было опереться, растворившись в этой силе.

– Черт бы тебя побрал, сукин ты сын, – пробормотал Мана.

«Сукин сын» в это время бездумно бряцал по клавишам, не особо заботясь о мелодичности плодов этой деятельности. При желании, впрочем, получившуюся мелодию можно было бы выдать за джазовую импровизацию, но публике до этого дела было еще меньше, чем самому музыканту. Мана так и не объявился в кафе, и Гакт прекрасно понимал, что уже и не объявится. Ему было тоскливо. Он чувствовал себя обманутым. Покидая гостеприимный дом, переваривая все мелкие и крупные события дня, он был почти счастлив. Его смущал щедрый жест хозяйки дома, но в остальном... И что-то такое мерещилось ему и в предстоящем вечере. Они будут в кафе, как и всегда, но – что может случиться потом? Кто знает!

А теперь ему было просто скучно. Гостям тоже. Разговоры велись вялые. Видимо, для этих людей Мана был не просто поводом приходить сюда: он объединял их, направлял течение их беседы, заставлял отвлечься от повседневных проблем. Расходиться стали раньше обыкновенного. Танака ворчал себе под нос, а когда все ушли, обратился прямо к Гакту:

– Я надеюсь, ты с ним не поругался?
– Нет, – ответил Гакт и улыбнулся, будто оправдываясь. – По крайней мере, с моей стороны ничего такого не было.

Ночью Гакт плохо спал. Ему казалось, что у каморки кто-то ходит и будто бы даже стучит в дверь. Он выглядывал несколько раз на улицу, и каждый раз это оказывался ветер, бродячая кошка или просто мираж.

С утра его ждала еще одна неприятность. Едва он вошел в кафе и спросил завтрак, Танака вручил ему письмо. Взглянув на адрес на конверте, Гакт почувствовал, как у него засосало под ложечкой. Заставить себя открыть злосчастный конверт он смог только к обеду. Он сидел на набережной, в тени и подальше от гуляющих. Ему не хотелось, чтобы кто-нибудь увидел, как он читает это письмо.

Однако письмо оказалось не таким грозным, как он опасался. Сестра писала в привычной ироничной манере, подтрунивала над нерадивым братом – и все-таки требовала объяснений. Гакт задумался. Написать правду («Я украл твое утикакэ, чтобы произвести впечатление на мужчину».) он не мог, а что в таких случаях можно соврать?

От невеселых рассуждениях его отвлек знакомый голосок.

– Наоко-сан, – улыбнулся он.
– Отдыхаете? – спросила она.

Он заметил, как ее взгляд скользнул по письму в его руках, и сказал:

– Получил письмо от старшей сестры.
– О.

Она села рядом с ним. Завела разговор. Сегодня суббота, снова будут танцы. Гакт-сан же почтит их своим присутствием? В городке мало хороших кавалеров. Гакт охотно включился в веселую болтовню, с тоской подумав о том, что с Маной тоже временами очень легко просто болтать ни о чем, а временами – просто невыносимо находиться рядом.

Наоко засобиралась домой, а Гакту нужно было возвращаться в кафе. Они пошли по главной дороге, и скоро Гакт заметил, что навстречу движется знакомая фигура в кимоно. Мана скользнул по обоим взглядом и удостоил их царственным кивком. Гакт кивнул в ответ, а Наоко будто бы нарочно отвернулась в сторону.

– Вы с ним знакомы? – спросил Гакт.

Наоко дернула плечом и небрежно ответила:

– Да, вроде того...
– Не похоже, чтобы вы дружили, – заметил Гакт.
– А вам он нравится? – спросила Наоко, и в голосе ее прозвучал вызов.
– Ну... Он завсегдатай кафе. Я же не могу ссориться с клиентом.
– По-моему, он мерзкий, – сказала Наоко.

Гакт с удивлением взглянул на нее. Он много чего мог сказать о Мане – в том числе и не особо лесного, – но «мерзкий»? Развивать тему он, однако, не стал. Он боялся, что если кинется на его защиту, то выдаст то, что никак нельзя было выдавать. Он заговорил о кафе и заверил Наоко, что если она придет днем с подругами, то он обязательно сыграет: у него есть новые ноты. Это предложение вызвало у Наоко искренний интерес, и разговор перешел на музыку.

VIII

Мана пропадал несколько вечеров. Гакт несколько раз видел его на улице, но они не разговаривали. Вечером в субботу, когда обычно бывал открыт дансинг, Гакт хотел отправиться потанцевать, но вместо этого оказался участником местного праздника. Разряженная толпа, фейерверки, шум и музыка. Гакт не был любителем подобных сборищ, но просто уйти он не мог. Он увидел, как по дороге движется процессия: актеры устроили представление в честь местного божества. По местной легенде, Коками появился по воле маленького и очень веселого божка, и на праздниках в его честь разыгрывались комедии. Каждый год труппа разыгрывала новый сюжет: повториться – обидеть бога и навлечь беду на город.

Гакт не интересовался сюжетом, он смотрел только на Ману. Мана изображал древнюю богиню и был одет в подобие кимоно, одежда была свободная и позволяла разглядеть и белую безволосую грудь, и сильные, с покатыми мышцами, руки, и стройные ноги. При каждом его движении один рукав его сползал обнажая плечо, и Мана каждый раз небрежным движением возвращал его на место, будто бы и не замечал неполадок с туалетом. Длинные волосы, не сдерживаемые ни шпильками, ни лентами, разлетались по ветру, тенью повторяя рукава кимоно. Белые одежды будто бы светились под лунными лучами.

Когда представление кончилось, Гакт стал искать Ману глазами в толпе. Белый рукав мелькнул несколько раз, и Гакт двинулся за ним. После получала бессмысленных поисков его вынесло на набережную, где уже не было музыки. Люди сидели группами прямо на земле, выпивали и разговаривали, много смеялись. Гакт успел обрасти знакомствами, и почти у каждого кружка его окликали, спрашивали, почему он один и как ему праздник, и угощали саке. Отказаться он не смел и не хотел. Заодно исподволь расспрашивал об актерах. Скоро он выяснил, что компания актеров расположилась в самом конце набережной, подальше ото всех, и направился туда. Вдруг его окликнула Наоко. Из-за кимоно он не сразу узнал ее. Она была немного пьяна. Лицо ее раскраснелось, глаза горели. В руке она держала цветущую ветку и, подначиваемая подружками, вручила ее Гакту. Он поблагодарил и двинулся дальше.

Актеры, человек семь – десять, сидели на пригорке под деревом и пили прямо из бутылок. Без париков, со смазанным гримом, они походили на выходцев с того света. Мана, босой, с собранными кое-как в хвост волосами, сидел среди них, отличаясь, казалось, только цветом одежд. Здесь он был среди своих и держался свободно, пил наравне со всеми, громко смеялся. Заметив Гакта, он что-то сказал сидящим рядом с ним и махнул Гакту рукой, приглашая присоединиться. Гакт подошел к дружной компании; кто-то вручил ему бутылку. Актеры глядели на него с явным любопытством и интересом. Это была театральная молодежь, самому старшему из них было не более двадцати пяти. Старшая часть труппы сидела поодаль и занималась все тем же – разве что шумела меньше. Разговоры шли бестолковые и веселые, никто никого не слушал почти. Гакт, на правах друга, сидел рядом с Маной, и постепенно завладел его вниманием. Пользуясь разноголосицей и шумом праздника, Гакт спросил: «Почему ты не появляешься? Ты злишься? Или смеешься надо мной?» Мана взглянул на него и рассмеялся. Смех этот не имел никакого отношения к Гакту: просто Мана увидел, как один из его приятелей корчил рожи, рассказывая какую-то театральную байку, – но на душе стало мерзко. Он замолчал и отвернулся.

– Эй, – толкнули Гакта в плечо, – ты чего молчишь? Расскажи что-нибудь!
– Я ничего не знаю, – смущенно улыбнулся Гакт.
– Скажи стихи, – рассеянно проговорил Мана. – Ты говорил как-то, что любишь Бодлера.

Гакт взглянул на Ману. Тот растянулся на земле, положив руку под голову и обмахиваясь оброненной Гактом веткой, прикрыл томной глаза и сквозь ресницы смотрел на Гакта.

– Ну ладно, – согласился Гакт, откашлялся и стал читать: – Покрылось солнце мглой ненастья. Как оно,
Луна моей души, закутайся в тени.
Безмолвствуй иль грусти, предайся сна иль лени,
Жестокой Скукою томимая давно;

В печали глаз твоих мне счастие дано.
Но если, как звезда, чье кончилось затменье,
Сиять захочешь там, где страсти и томленье,
То выйди из ножон, кинжал! Мне всё равно.

Зажги огонь в зрачках от люстр алмазно-ярких;
Зажги в глазах мужчин огонь желаний жарких;
В тебе всё дивный дар, то сонный, то живой.

Будь всем, чем хочешь ты, тьмой ночи иль
денницей.
Всё тело, задрожав от страсти роковой,
Кричит: "Хвала тебе, мой Демон и Царица!"

– А ты молодец! – сказал кто-то, когда последний звук повис в воздухе. – Как старик говорит: с душой!

Почему-то это замечание вызвало взрыв хохота. Мана коротко взглянул на Гакта и пояснил вполголоса:

– Мой отец любит рассуждать о том, что играть или просто читать надо «с душой», иначе ничего не выйдет.
– Что же тут смешного? – спросил Гакт.

Мана сел и зашептал Гакту на ухо:

– А то, что сам старик читает любовный монолог так, будто произносит смертный приговор. Но ты не думай: мы над ним смеемся, не над тобой.

Губы его почти касались кожи, дыхание скользило по уху, обдавало шею. Гакту стоило больших усилий не повернуть голову и не поцеловать Ману в губы; он только позволил себе скользнуть рукой по траве и сжать пальцы Маны. Так они просидели несколько минут, потом Мана высвободил руку и поднялся, объявив, что идет домой. Время было уже давно за полночь.

Гакт хотел остаться, но уже через пять минут тоже покинул гостеприимную компанию, сославшись на усталость. Свернув с набережной, он нагнал Ману. Он стоял на обочине и смотрел в небо. Заметив Гакта, он улыбнулся. И Гакт не выдержал. Он взял его за руку и увлек в темный проулок и, убедившись, что рядом никого нет, притянул Ману к себе и поцеловал. «Не надо, не здесь», – испуганно прошептал Мана, сжимая его плечи. «Пойдем... ко мне», – ответил Гакт, целуя его губы, лоб, глаза.

На улице послышались шаги и голоса, и Мана увлек Гакта еще дальше – спрятаться от чужих глаз. Они прошли задами до самого дома Маны. На прощание Гакт повторил свое предложение, но Мана только покачал головой.

– Нравится меня мучить, да? – спросил Гакт.

Мана поднял на него глаза, убрал с лица толстую прядь. В глазах его читалось искреннее удивление.

– Ты правда не понимаешь? – усмехнулся Гакт.
– Правда. – Мана облизал губы. – Я тебе ничего не обещал.
– Я этого и не говорил. – Гакт придвинулся ближе, обнимая его за пояс и заставляя прижаться спиной к дереву, под которым они стояли. – Но мне хочется верить, что я тебе небезразличен. – Все может быть, – мурлыкнул Мана, выскальзывая из объятий. – Мне нужно идти...
– Завтра?.. – Гакт схватил его за рукав. – А то Танака разорится. И мне придется искать другое место службы.
– Все может быть, – отозвался Мана с улыбкой. – Отдай мой рукав, пожалуйста.

Гакт послушно разжал пальцы. Мана сделал шаг прочь, но вдруг обернулся и порывисто схватил Гакта за руку. И так же быстро, будто бы боясь передумать, приник к его губам — и так же быстро скрылся в темноте.

Эти несколько дней Мана почти не выходил из дома и никого не хотел видеть. Все его мысли были заняты Гактом и недавними событиями. Вся душа его была в смятении. Он перестал сам себя понимать. Он увидел Гакта с Наоко – и почувствовал, как сердце больно заныло; а в следующую минуту он уже проклинал Гакта и искренне его ненавидел за нарушенный покой.
На празднике он много выпил и, увидев Гакта, поддался минутному порыву: хотелось, чтобы Гакт оказался рядом, разделил веселье с ним. Ему нравилось, что Гакт так близко, что с ним можно говорить свободно, как и с любым другим. Конечно, он старался не выдать своей радости, но чувствовал себя спокойным и счастливым. Он обещал вернуться домой не слишком поздно и, вспомнив, об этом заторопился уйти. Почему-то он знал, что Гакт пойдет за ним... Предложение Гакта отрезвило его. Мысли, наконец, встали в ряд и приняли более или менее четкую форму. Ему нравились поцелуи и объятия, но большая близость казалась чем-то темным и страшным. Правда, уже оказавшись дома и обдумав все снова, он подумал, что, пожалуй, зря отказался. Что в этом такого, говорил он себе, все это делают. И тут же сам себе ответил: «Не в этом дело. Просто... Что – потом?»

Следующим вечером он был в кафе. Играя привычную роль, он исподволь наблюдал за Гактом. Тот делал вид, что не замечает этого, но сам то и дело бросал внимательный взгляд на «королеву». Вечер прошел так же, как и всегда. Уходя, Мана чуть замешкался, и Гакт схватил его за рукав.

– Не хочешь посмотреть, как я живу? Я был у тебя дважды, пора вернуть визит, – тихо спросил Гакт.

Мана хотел ответить «да» и даже открыл рот, но вырвалось почему-то совсем другое:

– Ты же понимаешь, что на самом деле я – мужчина, да?

Гакт окинул его насмешливым взглядом.

– Для девушки слишком плоский в некоторых местах. Так что?
– Я никогда не был любопытен и никогда не любил визитов из вежливости. Но ты на всякий случай не запирай дверь.

Сказано это было с такой явной насмешкой, что Гакт даже надеяться не смел на действенность этого совета. Ману между тем разрывало от желания кинуться Гакту в объятия и страха перед неизвестными последствиями такого поступка. По некоторым обмолвкам и рассказам Гакта Мана мог заключить, что этот человек привык к легким победам. Он часто влюблялся и всегда – или почти всегда – добивался взаимности, но – он колесил по стране, нигде не задерживался надолго. Легко же он относился к своим пассиям! И все же... Стоило вспомнить жаркие губы и сильные руки, как дрожь пробегала по телу, хотелось прижаться к Гакту, услышать над ухом его тяжелое дыхание...

Гакт, хоть и не питал надежд, ложиться спать не торопился. Он сидел за низким столиком и при свете керосиновой лампы старательно переписывал ноты придуманной недавно пьески. Он работал и гнал мысль о Мане. Усилием воли заставлял себя не вздрагивать на каждый шорох. Услышав негромкий, но явный стук в дверь, он не сразу понял, что это по-настоящему. Вздрогнув всем телом, он крикнул: «Открыто!» – и снова опустил голову, сосредоточившись на нотных знаках.

Мана прошуршал кимоно и опустился у столика, напротив Гакта.

– Что ты делаешь? – спросил он и протянул руку к нотному листу, над которым корпел Гакт.
– Не трогай! – Гакт торопливо убрал ноты. – Тебя не учили, что хватать чужие вещи невежливо?
– Прости. – Мана протянул руку, и Гакт сжал его пальцы. – Я должен признаться: я никогда не был... на свидании.

Гакт сел рядом с ним и обнял за плечи. Мана запрокинул голову, подставляя губы для поцелуя. Гакт наклонился к нему. «Подожди, – прошептал Мана. – Погаси лампу». Гакт протянул руку, и каморка погрузилась во тьму. В темноте поцелуи казались еще слаще. Мана запрокидывал голову, жадно ловя губы Гакта. Все его тело натянулось, как струна; он дрожал от нетерпения и боялся только одного – Гакт выпустит его из объятий, и он расколется на тысячу кусков. И он еще сильнее прижимался к нему и обнимал крепче. «Иди сюда...» – прохрипел Гакт, увлекая его к футону. «Подожди...» – так же хрипло ответил Мана. Он встал. Сбросил с себя утикакэ и стал развязывать пояс. В окно заглянула луна, и ее луч высветил набеленное лицо и шелковую вышивку на кимоно. Совладав с поясом, Мана стал развязывать шнуры. Гакт помог ему освободиться от них – сначала развязал те, что стягивали верхнее кимоно, потом – нижнее.

– Как ты в этом дышишь? – спросил Гакт.
– Это не так сложно, как кажется, – улыбнулся Мана, обнимая его за шею. – Поцелуй меня...

Гакт смял ткань кимоно и жарко поцеловал горячий и влажный рот. Они опустились на пол. Гакт усадил Ману к себе спиной и осторожно взял его кимоно за воротник, медленно потянул вниз, обнажая плечи и спину.

Примечания:
Стихи, которые читает Гакт: Шарль Бодлер, "Одержимый". Цит.
по изд.: Бодлер Ш. Цветы Зла: Стихотворения / М.: Престиж Бук, 2014.

IX

Мана вздрогнул и проснулся. Он не сразу понял, где находится: вокруг было темно, и только белел смутно профиль Гакта. Мана сел, стряхивая дремоту, и тут же почувствовал, как Гакт взял его за локоть.

– Что ты? – спросил он.

Мана не ответил. Высвободил руку, встал и заходил по комнате. Отыскал на столе лампу и зажег ее. Стал торопливо одеваться. Гакт приподнялся на локте и наблюдал за ним. Привычными, отточенными движениями Мана завязал нижнюю юбку. Белая ткань проступала в темноте, обрисовывая узкие бедра и стройные ноги.

– Мана... – позвал Гакт, завороженно глядя на него. – Скажи хоть слово?
– Мне нужно вернуться домой затемно, – глухо сказал Мана.

Он наклонился за дзюбаном. Длинные волосы упали тяжелой прядью и скрыли его профиль. Гакт затосковал. В его объятиях Мана был совсем другим. Откуда эта холодность? Четкие, с детства заученные движения. Руки будто сами собой завязывали узлы и разглаживали складки, ровняли воротник. Гибкое, стройное тело, сильные руки с проступающими мышцами, плоский поджарый живот, узкие бедра - все скрылось под тяжелой тканью кимоно. Мана одевался спокойно и деловито, будто бы в комнате он находился один. На Гакта он не смотрел.

Гакт видел много торопливых одеваний после любовной схватки, но никогда - такого холодного равнодушия. Мана завозился с оби, и самообладание на мгновение изменило ему: ткань не давалась и то и дело выскальзывала из пальцев. Гакт поднялся и подошел к нему.

– Давай помогу...

Мана молча наблюдал за движениями его рук. Когда бант был завязан, он спросил:

– Где ты научился?
– У меня есть сестра. Иногда она просила меня помочь.

Гакт взял Ману за подбородок и посмотрел ему в глаза. В темноте они казались черными. Разобрать их выражение Гакт не смог и спросил прямо:

– Я обидел тебя? Я был груб?
– Нет, – ответил Мана, снова отворачиваясь.
– В чем же дело?..
– Мне нужно идти...
– Ты придешь завтра? Когда-нибудь?
– Не знаю. Пусти!

Мана дернулся в сторону, но Гакт удержал его и крепко прижал к себе. Мана прикрыл глаза и позволил себя поцеловать.

То, что Гакт принял за холодность, было, скорее, смущением и растерянностью. Мана давным-давно научился прятаться за маской холода и равнодушия. Он не знал, как себя теперь вести, что говорить, и предпочел ретироваться – пока не разберется в себе. Дома он, не раздеваясь, лег в постель. Стоило закрыть глаза, как в памяти всплывали подробности минувшей ночи. Жаркие, нетерпеливые ласки, горячее дыхание у самого уха. И сладкая истома, разлившаяся по всему телу. Полежав немного, Мана поднялся и стал раздеваться. Нельзя было допустить, чтобы домашние заподозрили что-нибудь. Если на поздние возвращения его никто не обращал внимания, то неснятая одежда могла бы вызвать вопросы. По утрам, правда, никто не заходил к нему, но все-таки... У него теперь была тайна, которую следовало ревностно оберегать. Да, на подобные связи между актерами в Коками смотрели сквозь пальцы. Но, во-первых, реакцию отца Мана не силах был предсказать, во-вторых, Гакт – не актер. К тому же, Мана не хотел, чтобы чьи-то любопытные носы лезли в его жизнь. О нем по городу ходили слухи, но то были досужие вымыслы, не имеющие отношения к правде. Гакт же был настоящим. И он был его Гактом. При мысли об этом он невольно рассмеялся. Такое незначительное, казалось бы, слово внесло гармонию и ясность в его мысли и чувства. Однако радость длилась недолго. Он вдруг с ужасом понял, что стоит босиком, а это значило только одно: таби остались на полу в каморке Гакта. Что было делать? Возвращаться – немыслимо. Оставалось только надеяться, что пропажи никто не заметит. Но как глупо!

Он заснул только на рассвете, а через несколько часов его разбудил стук в дверь и голос Огавы.
– Молодой господин! Вы не спите? Молодой господин!
– Что тебе, Огава? – крикнул он в ответ, неохотно вставая. – Хватит стучать! Входи уже! Что это?

Огава протянула ему бумажный сверток, на котором Мана увидел вензель Танаки.

– Ваш приятель принес, – пояснила Огава. – Сказал, вы вчера заказывали...
– Положи на стол, пожалуйста.

Когда Огава вышла, он кинулся к столу и развернул бумагу. Это, действительно, были пирожные – самые дешевые из всего меню Танаки, но довольно вкусные; рядом с коробочкой, где покоились пирожные, лежал еще один бумажный сверток. Мана осторожно развернул его – и расхохотался: там лежали, аккуратно сложенные, его таби. На внутренней стороне бумаги что-то было написано. Мана расправил бумагу и прочитал: "Я не знаю, чем обидел тебя вчера, но искренне прошу прощения. G. P.S. Вряд ли ты их оставил в качестве сувенира, поэтому возвращаю. Если это все-таки сувенир, то я бы предпочел перстень или что-то в таком роде". Бесхитростное послание вызвало у Маны улыбку. Он немного завидовал Гакту: для того все, очевидно, было гораздо проще и – привычнее?

Мана немного постоял, задумавшись. Снизу, из столовой, доносились голоса: семья собиралась завтракать. Он метнулся в угол, где стоял комод: там уже лежало, спрятанное ото всех, подаренное Гактом утикакэ; спрятал туда же письмо.

– С чего тебе пришло в голову заказывать пирожные? – спросил отец, когда Мана спустился вниз.

Мана пожал плечами и сделал равнодушное лицо.

– Просто так, захотелось сладкого. Я торчу там каждый вечер, можно раз и удовольствие получить.

Отец взглянул ему в лицо, но ничего не сказал.

– Следовало бы пригласить твоего друга к нам снова, – произнесла вдруг мать и улыбнулась. – Он совсем один здесь, правда?

Мана сделал вид, что удивлен и обескуражен замечанием матери.

– Насколько я знаю, у него нет здесь родственников. Но он слишком горд, чтобы злоупотреблять вашим гостеприимством. Я, впрочем, не прихожу в восторг от мысли, что тут в любое время будут толпиться посторонние. – Он бросил быстрый взгляд на отца, и тот согласно кивнул. – Но если вы желаете, я стану приглашать его.
– Поступай как знаешь, – с улыбкой ответила мать.

«Это жестоко, так говорить с ней, – думал Мана, пока одевался. – Но я не хочу теперь видеться с ним на людях. В кафе этого не избежать, но дома! Я хороший актер, но...»

Он вышел на улицу. Моросил дождь, и светило солнце. Гулять не хотелось, но что-то подсказывало ему, что там, на холме, можно встретить того, кого он хотел видеть немедленно. Гакт, действительно, оказался на холме. Он сидел на поваленном дереве и гладил кошку.

– Ее зовут Ичиго-тян, – сказал Мана, садясь рядом с ним. – Он живет в соседней деревне, но иногда приходит сюда.
– Да, она мне сказала, – отозвался Гакт. – Как пирожные?

Мана покраснел и ничего не ответил. Ичиго-тян мурлыкнула на прощание и выскользнула из рук Гакта.

– На себя посмотри, – сказал ей Гакт.
– Ты что, с ней разговариваешь?
– Я знаю кошачий.

Мана склонил голову и пристально взглянул на него.

– Дочь морского дракона, кошачий язык... Тебе бы сказки писать, а не музыку.
– А тебе Снежную королеву играть, а не нежных влюбленных дев. – Гакт встал и навис над ним. – Я не мог спать после нашего нежного прощания.

Мана поднял на него глаза и улыбнулся. Он не знал, что ответить на это замечание, но ему вдруг стало так тепло и светло от напоминания о минувшей ночи, что он не мог сдержать улыбку.

– Смеешься надо мной? – спросил Гакт.
– Нет. – Мана встал и прямо посмотрел ему в лицо. – Я пришел сюда, потому что знал, что ты здесь. Я хотел тебя видеть...

Гакт воровато оглянулся и осторожно взял его за плечи. Мана блаженно закрыл глаза и запрокинул голову.

– Я должен идти, – тихо сказал Мана, даже не пытаясь высвободиться из крепких объятий. – Увидимся вечером?
– Конечно... – так же тихо ответил Гакт, легко касаясь губами его волос. – Я буду ждать тебя...

X

Гакт последний раз судорожно сжал Ману в объятиях и неохотно отпустил его. Мана уткнулся в его плечо и поежился. Гакт укрыл их обоих одеялом и осторожно обнял Ману.

– Я должен идти... – томным голосом проговорил Мана, прижимаясь к нему.
– Пять минут, – отозвался Гакт, поглаживая его спину.
– Три, – сказал Мана, подставляя губы.

«Каждый раз одно и то же». – подумал Гакт, целуя его. Их свидания повторялись почти каждую ночь и проходили примерно одинаково. Гакт разбудил в Мане чувственность, о которой тот и сам не подозревал. Мана умел быть нежным и страстным, отдавался безрассудно и полностью, но едва размыкались объятия, все пропадало. Он позволял поцеловать и обнять себя, а мгновение спустя уже деловито и равнодушно одевался, собирал кое-как волосы. Еще один поцелуй на прощание, и он исчезал, как Юки-онна, растворялся в предрассветной тьме. Если Гакт упрашивал его остаться, он только качал головой и говорил, что должен вернуться домой до рассвета. Гакт не мог спорить с этим, и все же ему было тоскливо и обидно оставаться в одиночестве. Ману, казалось, происходящее будто бы не касалось: ночные ласки и шепот скользили мимо него, а он оставался спокойным и почти безучастным. Иногда Гакт не мог понять, какой Мана – настоящий: тот, который сдавленным шепотом выдыхает его имя и запрокидывает голову, подставляя горячим сухим губам шею, или тот, который скользил по нему взглядом, спокойный и до мира вокруг не снисходящий?

Мана отстранился от Гакта и сел. Гакт хотел было увлечь его обратно, но только провел пальцами по белевшей в темноте спине.

– Отец убьет меня, если я не вернусь затемно, – тихо сказал Мана, и Гакту послышалось в его голосе желание остаться. – Хотел бы я, чтобы ночи были длиннее.

Гакт все-таки обхватил его за пояс и притянул к себе.

– Не надо... – прошептал Мана, обвивая шею Гакта руками. – Я должен идти... Не надо...

Его сопротивление, однако, не распространялось дальше слов. Он поймал губы Гакта и прижался к нему всем телом. «Рассвет еще так не скоро...» – подумал он.

Когда он все-таки покинул каморку при кафе, уже светало. Воровато оглянувшись и убедивших, что его никто не видит, он торопливо пробежал к дому – и столкнулся в дверях с отцом. Старик окинул хмурым взглядом его растрепанные волосы и кое-как надетое кимоно с наспех повязанным оби и ничего не сказал.

Ману это молчание смутило больше, чем любое замечание или наказание. Что подумал старик? Понял ли он, где всю ночь был сын? Что теперь будет! Старик всегда вставал с рассветом и первым делом выходил в сад. Мана прекрасно знал его привычки, и весь этот месяц ему удавалось не попадаться. Невероятных усилий стоило не поддаваться на уговоры Гакта и возвращаться вовремя — и вот!

Мана второпях разделся, подобрал выпавшее из-за пазухи письмо и лег в постель. Он развернул сложенное вчетверо послание. После той, первой, записки они завели привычку писать друг другу. Мана одалживал Гакту книги и вкладывал между листами короткие записки, получал таким же образом ответ; иногда они оставляли письма в стене заброшенного храма — в щели между досками, иногда – как и в этот раз – отдавали в руки. Обычно послания были краткими. В этот раз записка содержала одну фразу: «Твое молчание меня убивает. G». Мана улыбнулся, откинулся на подушках, спрятал между ними записку и закрыл глаза. Он хотел спать, и сон смешивался с воспоминаниями и волнением последнего времени. Ему казалось, что он снова слышит над ухом тяжелое и жаркое «люблю тебя». Вместо ответа он тогда только жадно впился в его губы, отчаянно пытаясь пытаясь выразить в этом поцелуе все, все, все, чем полно его сердце. Гакт не понял его и иной раз спрашивал: «Ты меня любишь?» – и Мана каждый раз чувствовал, как пересыхает горло, и молчал. Он видел, что Гакт не может понять его, но ничего не мог поделать. Из них двоих Гакт был более прямолинеен и – что скрывать – опытен в сердечных делах. Мана смущался собственной неискушенностью, неумением говорить в такие моменты. Он быстро научился поцелуям и ласкам, отдавался с легкостью и готовностью, но – говорить!

Ему снилось все то же: душные объятия, горячие губы на шее... Сон был легкий, но проснулся он с ощущением какой-то липкой мерзости и будто бы предчувствием будущих бед и зол. Проспав до полудня, он позавтракал один. Огава сказала, что мать ушла в гости, а отец уже в театре и ждет сына там. Встречаться с отцом Мане не хотелось, но ослушаться он не мог.

Отец встретил его тем же хмурым взглядом, но ничего не сказал, только пожурил немного за опоздание. Началась репетиция, и Мана забыл обо всем остальном. Только в перерыве он позволил себе вернуться в реальный мир.

– Эй, Мана, – обратился к нему один из актеров. – Мы хотим после премьеры поехать в Вакаяму.
– Из одной дыры в другую? – спросил Мана. – Что там делать?
– Традиция, – пояснил актер.
– Вам не надоело? – улыбнулся Мана. – Что ж, поедем.

Театральная молодежь отмечала премьеру сезона в Вакаяме каждый год. Там, в чужом городе, где их никто не знал, они чувствовали себя свободнее. Всей компанией они останавливались в гостинице, ели и пили, звали гейш. Мана, правда, смеялся над бедными девушками, говорил, что он с легкостью мог бы обойти любую из них. Это было почти правдой. Обойти любую вакаямскую гейшу он мог бы с легкостью, но он был слишком горд, чтобы доказывать это на деле, и девушки в ответ на его колкости отвечали ему тем же.

Премьера состоялась через три дня, и на утро Мана уехал, едва успев сообщить Гакту о своем отъезде.

XI

Мана вышел на неосвещенную веранду и вдохнул тяжелый ночной воздух. Из комнаты доносились голоса и смех. Голова немного кружилась от выпитого. Мана сел, скрестив ноги, достал из внутреннего кармана пиджака портсигар и закурил. На душе у него было неспокойно и тягостно. Поездка в Вакаяму казалась ему теперь дурацкой затеей, шутки и смех утомили его. Он улучил момент и удалился, чтобы побыть немного в тишине. Однако насладиться одиночеством ему не дали: едва он закурил, ставни раздвинулись и на веранде появился один из его приятелей. Впрочем, термин «приятель» в этом случае не совсем уместен: с этим актером Мана дружил с детства, они считались близкими друзьями. Мана поднял на друга глаза и кивнул ему, приглашая садиться.

Ставни снова раздвинулись, и на веранду выглянула одна из гейш. Она хотела что-то сказать, но ее перебили:

– Принеси нам саке, красавица, – промурлыкал актер.

Гейша удалилась и через минуту вернулась бутылкой и рюмками.

– Спасибо, – сказал актер, – а теперь дай нам поговорить.

Девушка снова удалилась, громко хлопнув ставнями. Мана рассмеялся.

– Ты, Тора, никогда не станешь любезным кавалером.
– Ты тоже, – ответил Тора. – Ушел, слова не сказав, оставил девушек без внимания... Я не мог не заметить, что ты не в духе, но уходить с вечеринки!

Тора налил ему на саке. Мана залпом опустошил рюмку и снова закурил.

– Скучаешь по любовнику? – спросил Тора, наклонившись к нему.
– У меня нет любовников, – невозмутимо ответил Мана.
– Брось! – усмехнулся Тора. – Я видел вас тогда на празднике, когда он читал стихи. «Зажги огонь в зрачках от люстр алмазно-ярких; зажги в глазах мужчин огонь желаний жарких; в тебе всё дивный дар, то сонный, то живой». И как ты на него смотрел.

Мана ничего не ответил.

– Не мне тебя судить, – сказал Тора. – Но ты, я вижу, не в настроении об этом говорить.
– У меня нет настроения вести беседу, ты прав.
– Что тебя так расстроило? Утром ты был весел...
– Тебе не кажется, что ты бестактен?
– Прости, я пьян немного. И все же я твой друг и хороши читаю по твоему лицу. Ты хороший актер и всегда умел держать лицо при любых обстоятельствах, но теперь я вижу, что что-то гнетет тебя, а ты даже не пытаешься этого скрыть.

Мана вскинул голову, одернул манжеты рубашки. На Тору он не смотрел.

– Ты прав, – сказал он после минутного молчания. – Есть кое-что, что мучает меня и не дает мне веселиться вместе с вами, но я был бы признателен тебе, если бы ты больше не возвращался к этому разговору.
– К чему эта высокопарность? – Тора не смог скрыть обиду. – Я и не настаиваю.
– Прости... – Мана повернулся к нему, помолчал немного и спросил: – Это правда, будто в труппе болтают, что я продал душу, чтобы играть на сцене?

Тора замялся. Про Ману многое болтали: ему завидовали, и кое-кто из старых актеров называл его выскочкой. Мана был слишком молод, говорили они, для главных ролей, а старик вывел его на сцену, когда сам получил травму и стало ясно, что танцевать он больше не сможет. Кое-кто намекал, что Мана как-то замешан в случившемся с его отцом – не сам, конечно, а с помощью каких-то злых сил он подстроил так, чтобы старик остался не удел. Сам Тора никогда этим сказкам не верил. Во-первых, он считал, что в эпоху Тайсё верить в такую ерунду могут или старики, или малые дети; во-вторых, он хорошо знал Ману и знал, что тот любит отца и не стал бы идти против него, хотя и любил посмеяться над ним. Он думал, что Мана догадывается о разговорах за своей спиной, но никогда раньше ему не приходило в голову, что он может прямо спросить об этом.

– Болтают, – сказал Тора, вздохнув. – Они, видно, думают, что мы живем во времена Абэ-но Сэймея.
– Они считают, – перебил его Мана, – что я слишком молод и неопытен. Что ж! Они в праве думать что угодно. Я-то знаю, что заткну за пояс любого из них, включая моего отца – даже в те времена, когда он еще мог играть на сцене. – Он помолчал немного, а потом взглянул Торе прямо в лицо, и глаза его яростно сверкнули. – Когда этот театр станет моим, я выгоню всех, кто верит слухам, а потом, потом я превращу этот балаган в настоящий современный театр. Я буду играть Шекспира и Чехова. Отец на том свете с ума сойдет от злости, но я не боюсь его гнева. Раньше я никогда не задумывался об этом, но сейчас я понял, что это моя мечта.

Тора налил ему саке.

– Прекрати! У тебя такое лицо, что я начинаю тебя бояться. Да и болтай потише: если старику доложат о твоих словах, он сделает так, что театр тебе не достанется.
– Прости, – сказал Мана. – Сам не знаю, что со мной творится сегодня. Мне важно знать только: останутся ли со мной друзья?
– За себя могу ручаться, – кивнул Тора.
– Пока мне этого достаточно. – Мана поднял рюмку с саке. – Кампай!
– Ave Ceaser!

Утром они вернулись к Коками. Идя домой от вокзала, Мана встретил Гакта.

– Тебя и не узнать, – присвистнул Гакт. – Никогда бы не подумал, что ты такой... dandy.
– Ты же не думал, что у меня нет мужского костюма?
– Я об этом не задумывался, – усмехнулся Гакт. Он наклонился к Мане и шепнул: – Я бы, честно говоря, предпочел, чтобы у тебя не было одежды вовсе.

Мана вспыхнул и отшатнулся от Гакта.

– Увидимся позже, – пробормотал он и двинулся к дому, не замечая Гакта.

***
В городе появилось новое лицо. Это был американец, на вид лет сорока или больше, тучный и пресыщенный. Он появился в кафе в тот же вечер, когда вернулся Мана. Мана скользнул по нему равнодушным взглядом и ничем не выразил интереса к нему. Гакту же этот тип сразу не понравился. В толстых крючковатых пальцах, в маленьких бегающих глазках («поросячьи», – пишут о таких в романах, вспомнил Гакт), в его манере постоянно оглядываться и брезгливо оттопыренной нижней губе было что-то злое, но это было не то романтическое зло, которое можно встретить у романтиков, а самое обыкновенное и оттого еще более страшное. «Премерзкий тип», – подумал Гакт и тут же забыл о нем.

Мана явился в кафе в первый же вечер по возвращении. На его лице отразилась легкая усталость, но он держался с достоинством и вел себя как обычно. Новый завсегдатай искоса наблюдал за ним. Толстяк много пил и заметно хмелел. Когда посиделки уже подходили к концу и все собирались расходиться, толстяк вдруг подошел к Мана и, тыча пальцем ему в лицо, на очень плохом японском спросил:

– Эй, ты женщина или мужчина?

Мана не потерял самообладания и только улыбнулся и прошел мимо толстяка. Гакт хмуро наблюдал за этой сценой. Мана, конечно, вызывал вопросы у тех, кто приходил в кафе впервые, но никто не позволял себе такого фамильярного с ним обращения. По наблюдениям Гакта, завсегдатаи кафе либо просто поддерживали игру Маны, либо же... Гакт понимал, что не ему их судить за это, тем более что он был единственным, кто пользовался благосклонностью «королевы»...

Гакт надеялся, что ночью Мана придет к нему, но этого не случилось. Утром Гакт получил короткую записку: «Храм». Записку принесла Огава. Видимо, Мане не терпелось повидаться с Гактом, раз он решил передать записку через служанку...

Он ждал Ману около получаса. На улице было жарко, трещали цикады. Гакт уже решил, что его обманули, как увидел приближающуюся к холму фигуру. Мана прятался под парасолем и выглядел еще хуже, чем накануне. Белила плохо скрывали синяки под глазами, в углах губ залегли складки. «Да он болен!» – подумал вдруг Гакт. Он усадил Ману на поваленное дерево и терпеливо ждал, когда тот заговорит. Мана долго молчал, когда же заговорил, голос его звучал глухо.

– Мне очень хотелось тебя увидеть.

Он хотел еще что-то сказать, но вдруг послышались голоса: кто-то поднимался по тропинке с другой стороны холма. Мана встрепенулся и увлек Гакта в храм. Они замерли под статуей богини Каннон, и Гакт обнял любовника. Тот запрокинул голову, и Гакт приник к его губам. За стеной слышались женские голоса, Гакт узнал голос Наоко. Когда голоса стихли, Гакт оторвался от губ Маны. «Как думаешь, – прошептал Мана, – она на нас не рассердится?» – «Нет... Это добрая богиня». Гакт снова поцеловал его.

Когда они возвращались, Мана глядел веселее, но вид его внушал опасения.

– Ты бы отдохнул, – осторожно сказал Гакт.
– Я, пожалуй, последую твоему совету, – мурлыкнул Мана, опираясь на руку Гакта, чтобы не упасть. – Думаю, на несколько дней мне придется остаться дома...
– Ты позвал меня, чтобы об этом сообщить?
– Нет. Я просто хотел тебя увидеть.
– Скучал по мне?
– Не обольщайся.

Мана убрал руку и пошел вперед: он не хотел, чтобы кто-то видел, как они вместе спускаются с холма.

XII

Весть о болезни Маны разнеслась по городку, как пожар. Танака даже говорил, будто болезнь оказалась настолько серьезной, что старик даже раскошелился на врача. Многие жители опасались, что вернулась «испанка». В эти дни Гакт вдруг ясно понял, что Ману в городе не любят и относятся к нему с опаской. Когда Танака рассказывал ему, что Мана «продал душу за талант», Гакт не придал этому значения: досужие вымыслы скучающих провинциалов, обыкновенное мещанство. Теперь же он видел, что за досужими вымыслами скрывалась в лучшем случае неприязнь.

В кафе днем было малолюдно, но редкие посетители приносили новости и сплетни и охотно делились ими с Танакой – тапера никто не замечал. Разговоры гудели над Гактом, и очень быстро он убедился, что кое-кто в городе был бы рад, если бы болезнь доконала бы Ману, кто-то просто злорадствовал, и сочувствие Мана мог получить разве что от друзей-актеров и иностранцев.

«Почему его так не любят?» – гадал Гакт и невольно вспоминал свою родину. Сам он тоже не пользовался большим пиететом в родных краях, но у его соседей были причины его недолюбливать – а что мог натворить Мана? Гакт улучил момент и спросил об этом Танаку. Тот, насколько Гакт мог судить, относился к Мане скорее равнодушно, чем с неприязнью. Еще одно подметил Гакт: Танака считался с Маной, понимая, что именно его визиты приносят кафе значительную часть выручки.

– Кто их разберет, – буркнул Танака. – Он и сам относится к ним не лучше, так чему ты удивляешься?

В кафе они были вдвоем. До открытия оставался еще час с лишним, Гакт помогал Танаке привести зал в порядок: накануне толстый американец подрался с тощим русским поэтом, и нужно было убрать следы случившегося.

– Я был трудным ребенком, – сказал Гакт, – и многие меня не любят в родных краях – и есть за что. Но я ума не приложу что бы такого мог натворить он, что его так невзлюбили, что даже желают ему смерти?

Танака посмотрел на него и задумчиво покачал головой. Потом отвернулся и произнес: «Смерть». Гакт не понял его и переспросил. Танака снова вздохнул и стал объяснять:

– Смерть преследует этого человека. Когда госпожа Сато была еще на сносях, умер его дед, тоже оннагата. И знаешь, не все в этой смерти чисто. Его укусила змея, заползшая в комод с одеждой. Как она туда забралась? Да и видел я ее потом. Отродясь у нас таких не водилось! Дело нечисто, решили тогда мы...
– И свалили вину за это на неродившегося младенца?
– Нет, конечно. То есть – не сразу. У него был старший брат...
– Я знаю, он умер от чахотки, когда Мана был маленьким...
– Как же! Чахотка! Доктора тоже говорили: чахотка! Это он его убил.
– Да что за чушь? – воскликнул Гакт.
– Чахоткой долго болеют и долго умирают, а Таро угас так быстро... Больше похоже на проклятье. – Танака помолчал. – Сам я, конечно, знаю, что это чушь, как ты говоришь. Я был дружен с его отцом и знал, что болезнь мальчика долго скрывали от чужих, надеясь, что все образуется... Но люди в городе болтали всякое. Тогда болтали и потом, когда он занял место своего отца на сцене, стали болтать еще больше.
– Отец-то жив, – улыбнулся Гакт.
– Да, но на сцену больше не выходит. И никогда не выйдет. Упал и расшибся так, что потом с трудом говорил... Что-то там в голове повредилось. Танцевать он тоже больше не может. А кому он передал все свои роли и потом отдаст театр? То-то. Люди покумекали и решили, что это все Мана – так он пробивался к сцене. Ну а еще, странный он, будто не от мира сего. И всегда такой был. И богатство у их семьи неизвестно как нажито. На театре денег не заработаешь, особенно в такой глуши.
– Я понял, – кивнул Гакт. – Зависть и непонимание, вот и все колдовство.
– Ну, знаешь... Я и сам, честно говоря, не особо его люблю. Знаю я его немного получше, чем прочие, а все-таки есть в нем что-то такое... Колдовство или нет, а поищи-ка другой городок, где толпятся иностранцы. Что? Нет? А у нас — вот они, два стула вчера сломали. Что им тут делать? Океаном любоваться? Он их тут держит. Невольно задумаешься... – Он вдруг отвлекся и стал рыться в бумагах у кассового аппарата. – Совсем забыл! Еще вчера утром принесли...

Он вручил Гакту письмо. Писала сестра. Она сообщала в нескольких словах, что выходит замуж и уезжает с мужем в Токио. В конце письма она недвусмысленно намекала брату, что, если он приедет в Токио, она сможет помочь ему – пусть только обратится к ней. «У моего мужа обширные связи, – писала она, – он знаком и с музыкантами, и с актерами, и с банкирами...» Гакту этот список показался слишком обширным для одного человека, но мысль рвануться в Токио, пусть и под покровительство шурина... Сейчас, конечно, ему не стоит нарушать покой молодоженов, но через полгода или год... И вот бы — увезти Ману отсюда.

Раньше эта мысль почему-то никогда не приходила ему в голову прежде. Сейчас она сверкнула молнией в его мозгу, и он всерьез задумался: не стоит ли попытаться?.. Мана говорил, что мечтает играть в современном театре – в Токио такой найти легче, чем в провинции. Гакт написал Мане письмо – гостей тот не принимал – и изложил в нем свои мысли. Он передал письмо через Огаву, и утром через нее же получил ответ – буквально в трех словах: «Ты с ума сошел».

Мана, прочитав письмо Гакта, был крайне удивлен. Он сам не мог не думать, хотя бы вскользь, о том, что ждет их дальше. Внутренне он смирился с тем, что их пути рано или поздно разойдутся, и хотя он и не был этому рад, принимал такой финал как неизбежность и не позволял себе переживать неотвратимое раньше времени. План Гакта показался ему нелепостью. И все же было в этом письме столько чувства, что он не мог не растрогаться при мысли о том, что было бы, сбудься эта нелепость...

Уехать из Коками он никогда не хотел. Наверное, ему бы хотелось побывать в Европе и в России, может, и в Соединенных Штатах, но жить и умереть он собирался только здесь. Теперь же мысль об отъезде закралась и ему в голову, и он никак не мог перестать об этом думать. «Уехать, – думал он, кутаясь от озноба в одеяло, – никогда больше не видеть этого дома, отца, не слышать шепота за спиной! Быть где-то, где меня никто не знает! Это было бы так сладко, так прекрасно – с ним или без него... Но как оставить мать здесь?»

Врач сказал, что его болезнь вызвана нервным перенапряжением. Мана всегда считал себя крайне спокойным человеком и в другое время стал бы спорить, но теперь он точно знал, что врач прав, и знал причину своего «нервного перенапряжения». Он старался не думать об этом, забыть в книгах или во сне, но неприятные мысли просачивались в его голову и копошились, словно черви. Он гнал их от себя, и ему удавалось от них избавиться, и тогда его колотил озноб и по всему телу разливалась неприятная слабость. Он почти не выходил из комнаты, но знал, что его навещали приятели – он никого не принимал. Его томила скука, но он не хотел видеть никого рядом с собой. Он брал со стола книгу и рассеянно прочитывал несколько страниц, потом засыпал. «Я имел подлость убить сегодня эту чайку. Кладу у ваших ног, – прочитал он, открыв том на случайной странице. Пролистал дальше: – Любить безнадежно, целые годы все ждать чего-то... А как выйду замуж, будет уже не до любви, новые заботы заглушат все старое. И все-таки, знаете ли, перемена». Он слышал и знал эти слова с детства, когда мать читала иногда вслух – была у нее такая привычка и сохранилась до сих пор, читать понравившиеся фразы вслух, на весь дом – и каждый раз он знал до боли в груди, что чайка погибла зря, а Маша лжет и сама знает, что лжет, и все это так нравилось ему. И тот момент, когда Заречная говорит, что хочет славы! О, как бы он это сказал! Какой бы правдой это было для него! Он даже однажды набрался смелости и предложил отцу переделать пьесу под кабуки, но отец только рассмеялся. Мане тогда было пятнадцать, и этот смех нанес неизлечимую рану его самолюбию.

Иногда он спрашивал себя: любит ли он отца? – и не находил ответа. Он, разумеется, уважал и почитал его, но любил ли... Мать он обожал. Ее он не смел обидеть, к ней прислушивался, жалел ее. Она вышла замуж за человека вдвое старше себя, вышла – Мана знал это – по любви и вопреки родительской воле и очень скоро пожалела об этом, но она ждала ребенка, Таро и утешалась мыслью о детях. А потом Таро умер... Мана знал все это. Отчасти он слышал кое-что в разговорах, отчасти догадывался, а самую доподлинную правду знал из дневника матери, который как-то случайно нашел. Он никогда не давал ей понять, что знает ее тайные мысли, но про себя жалел ее и как мог заботился о ней. Отец был совсем другим, и Мана не понимал его временами. Временами ему казалось, что для отца существует только как актер, один из многих в театре. Он отдавал ему главные роли в обход других – но потому ли, что Мана – его сын или он просто полагал, тот справится лучше? Мана много думал об этом, особенно в то время, когда его стремительная карьера только началась, и признавал справедливость обоих предположений. Однажды он спросил об этом отца прямо, но тот ничего не ответил, только пожал плечами.

Мана отложил книгу и откинулся на подушки. Он провел в постели так долго, что уже устал болеть. Ему хотелось вернуться к своей привычной жизни. Во время болезни он почти не выходил из комнаты, и чаще всего даже обед и ужин ему приносила Огава. Сегодня он решил спуститься вниз. О дальних прогулках или о кафе не могло пока идти и речи, но спуститься столовую – это первый шаг к возвращению. Он поднялся. Вынул из-под подушки письмо от Гакта и кинулся к одному из комодов. Там в нижнем ящике он хранил подаренное Гактом утикакэ, а под ним лежали письма и записки. Иногда он думал, что лучше бы сжечь их, но не мог себя заставить. Ни мать, ни Огава, ни тем более отце не полезли бы туда, и Мана был спокоен за безопасность своих секретов. Домашние не прикасались к его вещам и тем более к костюмам. Разве что кто-нибудь посторонний...

Он спустился вниз. Мать заводила граммофон. Она всегда слушала музыку, когда отец уезжал по делам. У нее с девичества сохранилась скромная коллекция пластинок, которую она изредка пополняла. Она слушала все: от Моцарта до джаза. Иногда она подпевала пластинке, и голос ее звучал слабо и нелепо, но Мане нравилось ее слушать.

– Отец уехал? – спросил Мана, подойдя к ней.
– Да. А тебе уже лучше?
– Немного.

Она коснулась рукой его лба и улыбнулась.

– Ты всегда был на редкость крепким и здоровым. А отчего твой приятель, ну тот, приезжий, не заходит к нам больше? Он даже не навещал тебя ни разу. Ему неловко, быть может, но ты скажи ему, что мы ему рады. Если он твой друг...
– Хватит, – оборвал ее Мана, стараясь преодолеть смущение. – Он очень горд, знаете? А живет бедно, и так что ему правда неловко, и я не хочу его смущать. Да и не люблю я принимать гостей.
– Мне казалось, что ты как будто ставишь его выше других. Ну, да это твое дело.

Она часто заводила этот разговор с самого первого визита Гакта в их дом. Чем-то он нравился ей и вызывал в ней добрые чувства. Мана же и сам думал о том, чтобы приглашать его – но после всего что происходило между ними по ночам днем привести его в дом, посадить за один стол с матерью? Мана считал себя превосходным актером, но сыграть равнодушие в такой ситуации было бы ему не пол силу. Он сам над собой смеялся из-за этих мыслей, но ничего не мог с ними поделать.

Из граммофона лился Шопен, и из-за этого Мана не мог не думать о Гакте. «Какого черта? – подумал он. – Я так давно его не видел, и мать не возражает...»

– Отец вернется завтра?
– Да. Утром.

Мана невольно поморщился, но ничего не сказал.

– Вам скучно без него? – спросил он, улыбнувшись. – Быть может, правда позвать кого-нибудь на ужин? Это развлечет вас.

Она благодарно взглянула на него и кивнула. Подруг нее не было. Она приехала в провинцию из Киото и так и не смогла прижиться среди местных. Ее уважали в городе, Мана знал это, но дружбы, задушевных разговоров — этого она была лишена. У нее никто не бывал, а в гости она ходила только с мужем.

После обеда Мана передал записку для Гакта: «Приходи к нам ужинать. Отец уехал, и нам тут скучно вдвоем. Заразиться не бойся: доктор сказал, что моя болезнь от нервного напряжения». Он подумал приписать еще что-нибудь забавное, но ничего не придумал. Когда Гакт пришел, Мана успел шепнуть ему: «Займи ее беседой. Отец уехал ни с того ни с сего, и она скучает, а я слишком слаб еще для светских бесед». Гакт охотно выполнил его просьбу. Он оказался блестящим собеседником, говорил умно, выказывал отличный вкус, остроумно шутил. Мана даже гордился им про себя и рад был, что изменил своей привычке и решился позвать его в гости.
запись создана: 09.08.2016 в 15:39

@темы: AU, В сиянии лунного света, Гакт/Мана

URL
Комментарии
2016-09-04 в 18:40 

Anna6996
как нежно ...^^Гакт,касающийся волос Маны..это очень красиво)спасибо!

2016-09-04 в 21:58 

Death fanfiction
Если наш юмор не умещается у вас в голове, возьмите мешочек. (с) ФД
Anna6996, аняняня ^^ Спасибо!

URL
2016-09-12 в 22:01 

Anna6996
где вообще остальные комментарии?((
тут такая чувственная красота творится!читаешь и тепло растекается по телу..)

2016-09-13 в 05:54 

крошка Джейн
Можно свернуть. Обрыв обогнуть. Но мы выбираем трудный путь. Опасный как военная тропа...
Я всё никак не прочту 2 последние проды.

2016-09-13 в 14:29 

Death fanfiction
Если наш юмор не умещается у вас в голове, возьмите мешочек. (с) ФД
крошка Джейн, что ж тебе мешает? ))

Anna6996, никто не читает. Спасибо ))

URL
2016-09-14 в 06:11 

крошка Джейн
Можно свернуть. Обрыв обогнуть. Но мы выбираем трудный путь. Опасный как военная тропа...
Death fanfiction, Лень мешает. Но я прочту обязательно.

   

Death' fanfiction

главная