Death fanfiction
Если наш юмор не умещается у вас в голове, возьмите мешочек. (с) ФД
XIII

Госпожа Сато прекрасно знала своего сына и без труда читала по его лицу даже те мысли и чувства, что он пытался скрыть. Она не подавала виду, что знает его тайны. Пусть думает, что обхитрил ее. Он еще так молод! У него будет достаточно времени и опыта, чтобы повзрослеть. Его друг, Гакт, едва ли его старше. По городу ходят слухи, соседи шепчутся у нее за спиной, и сама она прекрасно видит, что за этой дружбой скрывается нечто такое, что она не могла бы назвать вслух. Наверное, ей следовало бы пристыдить сына, запретить ему общаться этим человеком, - она понимала это, но не хотела вмешаться в дела сына. Молодость, буйство крови, все пройдет.

Она пригласила Гакта приходить чаще, запросто. Он вежливо ответил - ни "да" ни "нет", как и следует воспитанному молодому человеку. Он ничего не рассказывал о своей семье, но по манерам было видно, что он хорошо воспитан.

После ужина Мана вышел проводить Гакта. На прощанье он, убедившись, что их не видно ни с улицы, ни из дома, дал себя поцеловать.

- Ждать тебя сегодня в кафе? - спросил Гакт.
- Нет. Я еще несколько вечеров побуду дома.
- Я так скучаю по тебе... - прошептал Гакт одними губами.

Мана не удостоил его вторым поцелуем, выскользнув из его рук. Гакт поплелся обратно в свою каморку. Как он ненавидел себя в такие моменты! Непростительная слабость перед другим! Он не смел ни возражать Мане, ни пытаться его удержать хоть на минуту... А Мана... О чем он думает, что чувствует? Сам подставил рот для поцелуя - и уже минуту спустя холоден и равнодушен.

Гакт шел по темной улице. Газовые фонари были только на набережной, а огни в окнах света почти не давали. Откуда из-за поворота доносились голоса - веселые, молодые, пьяные. Гакт отступил в сторону, когда компания поравнялась с ним. Он вдруг почувствовал жгучую зависть к ним: они живут здесь, с малых ногтей знают друг друга, вместе веселятся, вместе горюют, а он - один, один на всем свете... Едва он подумал об этом, от компании отделился человек и подошел к нему.

- Э, да я тебя знаю! Любитель Бодлера!

Гакт вгляделся в его лицо и узнал одного из актеров, с кем сидел во время местного праздника.

- Я Тора, - сказал актер. - А ты Гакт, верно? Что ты скучаешь тут один? Пойдем с нами. Ты же умеешь плавать?
- Я рюкю, - ответил Гакт, слегка задетый нелепым предположением. - Конечно, я умею плавать.
- Ну и славно. Пойдем!

У Торы была приятная, располагающая к себе улыбка, говорил он дружелюбно, и Гакт невольно проникся к нему симпатией. Он кивнул и вместе с компанией двинулся по дороге к океану.

Они прошли по набережной, спустились ниже, к самому океану, и через некоторое время вышли к дикому пляжу. Гакт здесь еще никогда не был, он даже не знал о существовании дикого пляжа.

– Парадокс, – сказал Тора, – у нас не принято купаться. Только дети плещутся иногда у берега. Ну а мы, мы актеры, с нас и спроса нет. – Он подмигнул Гакту. – Мы что дети.

Все были пьяны. Гакту сунули в руку бутылку, и он сделал несколько глотков. В бутылке оказалось местное саке, с которым Гакт уже успел познакомиться и до этого: это было на редкость крепкое пойло, выдержать которое могли, наверное, только местные глотки. Гакт невольно закашлялся, чем вызвал хохот спутников. Тора похлопал его по плечу и сказал:

– Ничего, привыкнешь. Пойдем поплаваем.

Вода была теплая. Дно тут устилали камни. Днем они нагревались на солнце, и теперь вода казалась одной температуры с воздухом. Гакт плыл вперед. Он давно уже не плавал и с удовольствием отмечал, как приятно тянутся мышцы. Плавал он довольно долго. Вернулся на берег, когда его позвали.

– Ну ты горазд плавать! – сказал ему кто-то.

Гакт рассмеялся. Ему было хорошо и весело. От саке мысли в голове улетучились, спину приятно тянуло после плавания. Они много смеялись, разговаривали обо всем на свете, еще больше пили. Разошлись, когда уже начинало светать. Тора и несколько человек остались на берегу – «догуливать», как сказал Тора. Гакт тоже думал остаться с ними, но решил, что надо все-таки поспать. Он вернулся в каморку и сразу уснул.

Разбудил его непривычный шум: на улице голосила толпа. В Коками шумно на памяти Гакта было только во время праздника, но тогда шум был веселый, а в этих звуках слышалось что-то зловещее. Он быстро оделся и вышел на улицу. Среди толпы Гакт увидел Танаку и подошел к нему.

– Утопленника выловили, – опередил Танака его вопрос.

Гакта прошиб холодный пот. Толпа расступилась, по улице несли тело. Гакт увидел, что за толпой идет Мана. Он был страшно бледен, волосы растрепались. Рядом с ним, опираясь на его плечо, шла женщина. Одного взгляда на ее застывшее лицо Гакту хватило, чтобы понять: это мать Торы. Печальная процессия скрылась из виду, люди стали расходиться. Гакта тронул за рукав один из вчерашних собутыльников.

– Тора утонул, – шепнул он.
– Не надо было нам их оставлять, – глухо отозвался Гакт.
– Удержишь его... Он как напьется...

Гакт его больше не слушал. Он увидел Ману. Тот шел к своему дому, опустив голову и медленно передвигая ноги. Гакт подошел к нему. Он не знал, что сказать, и просто позвал его по имени. Мана поднял на него глаза и ничего не ответил. Он мотнул головой и скрылся за воротами.

Мана поднялся к себе в комнату. Ему хотелось сделать что-то, хоть что-нибудь, что угодно – лишь бы сделать, лишь бы не было этого саднящего чувства бессилия и пустоты внутри. Он перекладывал какие-то вещи на столе, расправил покрывало на кровати, причесался, собрал волосы. Ему все казалось, что, если он сделает что-то, то случившееся как-то само собой исправится, Тора вернется. Тора...

Он сел на пол и заплакал. Ему не от кого было тут прятаться, никто не мог увидеть его. Он позволил себе выплакать свое горе. Он не услышал, как мать вошла в комнату и села на кровать. Он замер, почувствовав прикосновение к волосам.

– Все пройдет, – сказала она.

Она хотела сказать что-то еще, но осеклась. Слова не могут помочь. Ей ли не знать, что такие раны затягиваются только со временем.

Снизу доносился голос Огавы, которая кому-то объясняла, что «молодой господин никого не хочет видеть». Мана поднялся на ноги, вытер слезы. Мельком взглянул на себя в зеркало и спустился вниз.

– Кто там, Огава?

На пороге появился Гакт.

– Я понимаю, что тебе не до меня, – без обиняков начал он, – но...
– Я знаю, что ты там был. Знаю, что вы ушли, а они остались. – Он смерил взглядом Огаву, и та поспешно удалилась. – Тебя заботит это, я правильно понимаю? – Гакт прикусил губу и ничего не сказал. – Ты думаешь, что... что виноват, раз ушел вчера, да? – «Да что это со мной? – подумал Мана. – За что я так злюсь на него?» Но унять себя он уже не мог: – Ты здесь для очистки совести. Ну так, твоя совесть чиста! Ты ничего бы не смог исправить. Доволен? Убирайся!
– Я пришел сказать, что если тебе что-то нужно, если я могу что-нибудь сделать... Я уже терял друзей... Но тебе же выпало сыграть такую трагедию! Я тут лишний.
– Как ты смеешь... Пошел к черту!

Едва Гакт скрылся, Мана пожалел о своих словах. Он злился, злился на весь мир, на Тору, на океан, на местных богов – Гакт просто попался под руку. Он отыскал в кухне бутылку саке.

– Не пей с горя, – сказала мать, входя в кухню. – Давай лучше позавтракаем?
– Отец еще не вернулся? – глухо спросил Мана, вдруг вспомнив, что отец вчера – целую вечность назад – уехал по делам.
– Нет. – Она не смогла сдержать вдох. – Наверное, не успел на поезд и приедет завтра.

Мана отвернулся и ничего не сказал. Он догадывался, какие важные дела могли задержать отца, но не хотел говорить об этом матери.

В кафе Мана вернулся через три дня после похорон. Он долго думал, стоит ли возвращаться к старым привычкам, но сидеть вечерами дома было скучно, да и от мыслей в кафе было спрятаться проще. С Гактом он за все это время ни разу не говорил. Несколько раз он принимался писать ему письмо с извинениями, но ничего не выходило. Посетителей было мало, и они смогли перекинуться несколькими словами. Едва ли это можно было считать примирением, но Мана рад был и этому. Толстяк пришел тоже и все так же косился на Ману. Былого веселья Мана уже не чувствовал, но постепенно жизнь возвращалась в привычное русло. Оставалось только примириться с Гактом, и Мана ждал подходящего случая.

XIV

Гроза пришла ночью. Вспышка молнии осветила на мгновение комнату, и духота сменилась запахом дождя и мокрой земли. Ветер бил по крышам и окнам, яркие сполохи через мгновение сменялись раскатами грома. В вое ветра и шуме воды слышался будто бы детский крик. Где-то далеко вторили ему разбивающиеся о скалы волны.

Такой бури в Коками не было уже много лет. Многие проснулись от шума и света и опасались за свои дома. Кое-где повалило деревья, дорогу размыло, кому-то выбило веткой окно.

Гакт проснулся и понял, что тонет. Его каморка не имела никакой защиты от воды, и его футон теперь плавал в глубокой луже. Тонкие стены заметно пошатывались под порывами ветра. Наскоро собрав скромное имущество, Гакт перебрался в кафе: его Танака строил на совесть, и там было сухо. Гакт устроился в кухне, затопил очаг. Спать ему уже не хотелось, и он терпеливо ждал, когда снаружи стихнет.

Мана тоже проснулся этой ночью: его разбудили сполохи молний. Он вглядывался в темное окно, надеясь разглядеть происходящее снаружи, но там царил хаос. Не мечется ли это душа Торы? Мана вздрогнул от этой мысли. Вдруг ему показалось, что он слышит шум в кухне. Быстро, не думая, он спустился вниз и застал в кухне Огаву. Она вся дрожала.

– Я так боюсь, молодой господин! – сказала она с мольбой в голосе. – Такая буря!
– Сиди здесь, если тебе так спокойнее, – отозвался Мана, – только не шуми. И согрей-ка нам чаю.

Огава завозилась с очагом, Мана сидел, задумчиво глядя перед собой. Что там Гакт? Его каморка вряд ли хорошо защитит от бури...

Буря стихла к утру. Город говорил только о ночном происшествии. Гакт вышел на улицу. Кое-кто уже поджидал его с просьбой помочь. Следующие несколько дней Гакт и некоторые другие молодые люди ходили от дома к дому, приколачивая, заделывая, помогая перестраивать. Платили кто – чем: одни – деньгами, другие – рыбой и рисом, третьи просто кормили досыта. Ливня больше не было, но мелкий, тягучий дождь не прекращался. Небо затянуло серыми тучами. Местные говорили, что это теперь закончится нескоро – тут всегда так в конце лета.

Свою каморку Гакт, с благословения Танаки и на его средства, немного подправил. Жизнь вернулась в привычное русло. В субботу зажглись огни дансинга. Гакт опять танцевал с Наоко и проводил ее домой. В воскресенье вечером кафе снова было полно посетителей. Мана наслаждался привычной ролью. Толстяк появился среди гостей почти в самом конце вечера и все так же не спускал глаз с Маны. Гакт искоса наблюдал за ними. Мане будто бы было все равно, но Гакт чувствовал, что внимание Толстяка Мане неприятно.

За окном все еще шел дождь, и завсегдатаи много пили. Один из них, тот самый русский поэт, что подрался с Толстяком, подошел к Гакту и поставил на пианино бокал с вином. Поэт был сильно пьян, и Гакт внутренне приготовился ко всему. Поэт наклонился к самому лицу Гакта.

– Русских песен... Знаешь? – выдохнул он.

Русских песен Гакт, конечно, не знал, но еще со времен ученичества знал и неплохо исполнял несколько отрывков из русской классики. Он начал играть, и поэт, довольный, отошел указав на бокал с вином. Гакт благодарно кивнул.

Что-то странное было в этом вечере. Гакт смотрел на веселящихся, прислушивался к разговорам и не мог отделаться от ощущения надвигающейся беды. Среди шума и смеха зарождалось что-то темное, зловещее. Он встретился глазами с Маной и понял, что тот тоже чувствует надвигающуюся тьму. Ох, что-то будет.

Гости разошлись. Мана отказался от провожатых и шел домой один. Из-за грязи под ногами ступать приходилось медленно и осторожно. Он думал о том, что давно не был у Гакта, что пора им окончательно примириться, и надеялся, что Гакт нагонит его, чтобы поговорить...

Гакт и правда пошел за ним, но его опередили.

Мана замер на месте, раздумывая, как обойти лужу и не запачкать кимоно, и вдруг почувствовал, как его тянут за воротник кимоно назад. Попытавшись обернуться, он потерял равновесие, поскользнулся и упал. Подняться ему не дали. Что-то тяжелое навалилось на его затылок так, что он чуть не захлебнулся грязью. Он попытался вывернуться, но на него навалились всем телом, чьи-то грязные мокрые руки стали пробираться под кимоно. Прохожих в такое время и в такую погоду быть не могло, надеяться приходилось только на себя. Он собрал все силы и приподнялся на руках. Ему удалось повернуться, и в свете выглянувшей из-за туч луны он увидел перед собой лицо Толстяка. Мана невольно вскрикнул – и тогда Толстяк принялся его душить. Мана пытался оттолкнуть его руки, но Толстяк был слишком силен. Ману охватил ужас. Он умрет здесь, в грязи, на дороге, и черт его знает что Толстяк сделает с его телом, утром его найдут – грязного, в самом неподобающем виде... И на кого подумают? Никто не узнает, что это Толстяк. Все решат, что Гакт убил его из ревности... Позорная смерть без отмщения. Эти мысли пронеслись в его сознании за мгновение. Он задыхался. Ему казалось, что жизнь медленно уходит из него.

Их схватка длилась всего несколько минут, но Мане показалось, что прошла вечность. Он уже почти потерял сознание, как вдруг услышал звук удара, чей-то возглас и почувствовал, как к нему возвращается дыхание. Он сел и оглянулся. И увидел в свете луны лежащего на земле Толстяка и Гакта над ним. Гакт был так страшен в этот момент, что Мана сдавлено всхлипнул. Гакт услышал его и замер. Отдышался, еще раз ударил Толстяка ногой в живот.

– В городе чтобы больше не появлялся, – сказал Гакт по-английски. – Тут таким не рады.

Он плюнул и подошел к Мане, помог ему подняться. Ни о чем не спрашивая, он довел Ману до дома. У самых ворот Мана тихо сказал:

– Останься сегодня у нас. – Он перевел дыхание. – Моим скажем, что я напился и упал. Матушка с ума сойдет, если узнает...

Гакт молча кивнул. Он не был уверен, что стоит что-то говорить, и был заранее согласен на все. Ему было горько, что он замешкался и не сразу пошел за Маной. Окажись он рядом, ничего бы не случилось.

Навстречу им вышла сонная Огава, ахнула при виде молодого господина. Грязный и растрепанный, он производил не самое приятное впечатление. Мана велел ей постелить гостю постель, приготовить хозяину ванну и перестать вздыхать.

– Мы выпили лишнего, – сказал Гакт, будто бы оправдываясь.

Огава, ворча и вздыхая, отправилась выполнять распоряжения. Она постелила гостю на полу в комнате Маны. Гакту стало неловко перед этой доброй женщиной. Она не одобряла пьянство и ночные вылазки. Из ее ворчания Гакт понял, что Мана никогда прежде не напивался до такой степени, что не мог сам дойти до дома. «Вот господин молодому господину завтра выскажет!» – закончила она свой монолог и вышла, пожелав Гакту спокойной ночи.

Гакт не мог не упрекнуть самого себя за то удовольствие, с каким он улегся в удобную мягкую постель. В подобных обстоятельствах такие мысли неуместны. Он уже почти заснул, когда Мана проскользнул в комнату. Он запер дверь и скользнул под одеяло к Гакту. Гакт обнял его и прижал к себе.

– Что скажет твой отец, когда узнает, что я ночевал здесь? – тихо спросил Гакт.
– Мне все равно, – ответил Мана. Он еще теснее прижался к Гакту. – Поцелуй меня.

Утром Мана прошел к отцу в кабинет и рассказал ему о событиях минувшей ночи. Дело было серьезное, и Мана рассудил, что лучше отцу все знать. Он так же убедил отца, что матери и Огаве будет спаться крепче, если они будут думать, что Мана просто немного перебрал. Мана думал, что разговор окончен, но отец вдруг спросил:

– Когда ты перестанешь шляться по ночам?
– Я не шляюсь, – невозмутимо отозвался Мана. – Вы сами говорили, что хорошо было бы привлечь в театр иностранцев. Разве станут они туда ходить без меня? Танака потеряет клиентов, если я перестану появляться в кафе, и вам он этого не простит.
– А, так ты приходишь домой с рассветом из уважения ко мне и Танаке?

Мана почувствовал, как его лицо обожгло огнем.

– Это вас не касается, – отрезал он, глядя отцу в глаза. – И к случившемуся отношения не имеет.

В комнату постучала Огава и сообщила, что их ждут к завтраку. Мана не стал дожидаться окончания разговора и вышел.

Гакт сначала хотел отклонить приглашение, но его так уговаривала хозяйка дома, что он не устоял. Завтрак прошел в неприятной атмосфере, и Гакта даже пожалел о решении остаться. Отец Маны был мрачен и грозен, мать – обеспокоена, сам Мана сохранял холодный и невозмутимый вид. Разговор не клеился. Когда встали из-за стола, все почувствовали облегчение.

Мана вышел проводить Гакта. Ветер сменился и принес с собой тепло и солнечный свет. Громко пели птицы. Недавних дождей будто бы и не бывало. Мана улыбнулся.

– Несколько дней мне стоит приходить домой пораньше ради спокойствия семьи, ты должен это понять... – Он немного помолчал. – Я хотел извиниться за тот раз, когда...
– Не стоит, – перебил его Гакт. – Я тоже наговорил лишнего. Когда мы теперь увидимся?
– Пока не могу ничего тебе обещать. Послезавтра мы даем спектакль, и я буду рад, если ты придешь...
– Хорошо. – Гакт удержался от поцелуя и просто наклонился к нему: – Я рад, что мы примирились.
– Я тоже. Наша ссора мучила меня очень сильно. Вечером я приду в кафе, но не смогу задержаться допоздна. До встречи.

Он быстро сжал руку Гакта и скрылся за воротами.

XV
В день спектакля Мана пришел на кладбище навестить могилу Торы. Яркое солнце заливало все вокруг, было жарко, но Мане казалось, что вокруг все серое и будто бы ненастоящее. Он скучал по Торе. В его жизни теперь будто бы не хватало чего-то важного и привычного, без чего можно было бы обойтись, но что ничем нельзя было заменить.

- Мы даем сегодня твою любимую пьесу, - тихо сказал Мана. - Помнится, ты как-то в шутку говорил, что отберешь у меня роль... Я бы тебе, конечно, этого никогда бы не позволил, но мне жаль, что мне уже не увидеть, как ты это провернул.
Он вздохнул и покачал головой, переводя дух. Этот монолог ему показался странным и чужим. Совсем не об этом он думал, идя сюда, не об этом хотел говорить. Он вспоминал их последний разговор наедине - тогда, в чайном доме в Вакаяме.

- Ты угадал, - сказал Мана. - Он... Я не хотел говорить об этом. О таких вещах легко говорить со сцены, когда все слова придуманы и собраны в стройный текст за тебя, когда не нужно подбирать их заново. К тому же, для меня эти чувства внове, и мне казалось, что я не должен подпускать к ним других людей. Теперь я чувствую, что тебе-то я мог все рассказать...

Он снова вздохнул. Какая глупость! Это все не имеет значения. Тора тогда дал ему понять, что тайные свидания не являются секретом... В его словах таилось не только понимание, но и насмешка, и предупреждение. Тора должен был понимать, что Мана не захотел бы вести подобные разговоры ни с кем. Так к чему объяснять ему это сейчас?

- Я никогда не привыкну к тому, что тебя больше нет в этом мире, - прошептал Мана. - Я не ребенок и знаю, что значит: смерть, но я никогда прежде не думал, не понимал и не видел, что она не приходит одна. Потеря, одиночество, пустота - более подходящие слова.

Возвращаясь обратно, он думал уже только о вечернем представлении. Для него самого не осталось места: всю его душу, весь его ум поглотила роль. Впервые после смерти Торы он не отвлекался на собственные переживания. Да, для зрителей и даже для отца он все еще был хорошим актером, но мысленно он то и дело оказывался вне пространства пьесы, и это очень мешало ему. Ему нравилось проживать свою роль, полностью погружаясь в нее; лишившись этого на время, он чувствовал себя неуютно, как человек, который знает, что забыл о чем-то важном, но никак не может вспомнить - о чем.

С севера шла осень. Облетели лепестки с растущих вдоль дороги деревьев; жара, хоть и не спадала, то и дело давала прорваться прохладному ветру. Осень просачивалась в Коками, местные готовились к осеннему празднику. На улицах и в лавках стало будто оживленнее, даже в кафе днем посетителей стало едва ли не больше, чем вечером - у Гакта прибавилось работы. По субботам загорались огни дансинга, и молодежь отплясывала под новые и старые мелодии, осваивала чарльстон и тайком целовалась. Почему-то, как заметил Гакт, город будто ожил и веселился от души. Когда он приехал сюда, настроение в городе было совсем другим. Он вдруг подумал: прошло полгода! Полгода! Он даже не успел заметить, как пробежали эти месяцы. Раньше он нигде так надолго не оставался. Он вспомнил, как впервые встретил Наоко и как она понравилась ему тогда, как потом он увидел Ману... Им овладела мечтательность. Хотелось задумчиво бродить среди криптомерий и писать стихи. Когда удавалось вырваться из кафе, он бродил по городу и окрестностям.

Рано утром он оказался около дома, где жил Мана. Гакт гулял с самого рассвета и не разбирал дороги. Он даже удивился, что оказался именно здесь. К дому он подошел не со стороны улицы, а по ведущей мимо театра тропинке, через сад. Окна в сад были открыты, и из глубин дома слышалась музыка, уверенный баритон пропел:

Пусть рухнет мир - я жажду Турандот.

Гакт поднялся на веранду и вошел в дом. Как он и думал, Мана был один. Он раскинулся на диване и водил по воздуху руками в так музыке. Рукава юкаты сползли, обнажив жилистые белые руки. Заметив присутствие Гакта, Мана вскочил и остановил пластинку. Откинул назад длинные волосы и, будто оправдываясь за свой неподобающий вид, пробормотал: "Все уехали..." Гакт улыбнулся. Мана поправил сползшую с плеча юкату, кое-как собрал волосы на затылке и изобразил светское выражение лица.
- Кофе? Саке? - спросил он, томно прикрыв глаза.
- Пожалуй, кофе... Да... Спасибо.

Хозяин кивнул гостю и удалился на кухню.

Гакта всегда обескураживало то, как легко Мана принимал светский и равнодушный вид в его присутствии. Одни они были или нет, он всегда играл роль просто знакомого. Иногда сквозь холодную маску проступали искренние чувства, но это лишь мгновение. Гакт прекрасно понимал их положение, но все же ему бы хотелось встречать больше чувства в ответ на собственное.

Мана вернулся с подносом. Кофе оказался сносным. Разговор шел о музыке. Мана рассказал между прочим, что когда в детстве учился петь и играть на фортепьяно, но бросил, когда понял, что его путь связан не с миром театра Кабуки, а не с миром Баха. Гакт подошел к граммофону и стал разглядывать пластинки. Обложки пестрели японскими, европейскими и русскими надписями.

- Это коллекция твоей матери?
- Да. Часть - ее приданное, что-то дарил ей отец... Многое она купила сама или получила в подарок. Книги и музыка... Я рос среди них, и она делала все, чтобы я полюбил читать и слушать.
- Ты очень похож на нее, - сказал Гакт, коснувшись его руки.
- Я знаю. - Мана улыбнулся. - Думаю, она тоже.

Гакт осторожно сжал его руку и притянул его к себе, обхватил за пояс и зашептал прямо в лицо:

- Так мы здесь совсем одни?
- Да. Они вернутся только утром, с поездом, - таким же шепотом ответил Мана.

Гакт рассмеялся, поцеловал его и увлек наверх, в его комнату.


Мана лежал головой на животе Гакта. Он не спал, но находился в том блаженном состоянии между сном и явью, когда перед глазами проплывают бессвязные видения, а прикосновения к телу отдаются в мозгу ощущением тепла и ласки. В комнате было светло и Душно. Двигаться или просто разговаривать не хотелось. Если бы не чувство голода, Мана бы даже глаз не открыл. Гакт осторожно гладил его волосы и лоб; Мана поймал его руку и поднес к губам.

- Ты не голоден? - спросил он, садясь на постели.
- Теперь, когда ты об этом упомянул, я думаю, что позавтракать бы не помешало.

Гакт притянул его к себе, но Мана вывернулся и стал одеваться. Гакт наблюдал за ним.

- Если подумать, - проговорил он, - я первый раз вижу тебя при свете, а ты и в этот раз куда-то торопишься, будто стыдишься или... - Он хотел сказать "не любишь", но осекся и быстро сказал: - Нас здесь никто не увидит.

Мана слегка покраснел и неловко улыбнулся.

- Пойдем вниз, я приготовлю что-нибудь поесть, - пробормотал он.
- Не знал, что ты умеешь готовить, - усмехнулся Гакт. - Но мы же потом вернемся сюда, да?

За все время их любви это был самый счастливый день. У обоих губы болели от поцелуев, но каждому было мало, мало другого, мало поцелуев, мало ласк. Один день - это так мало, почти ничего, когда ты молод и влюблен. Гакт мечтал, чтобы солнце не садилось никогда. Они никуда не пошли вечером, и расстались только перед самым рассветом.

В перерывах между ласками они жарко шептали друг другу что-то очень важное для них двоих, но скучное и банальное для постороннего.

Гакт разглядывал фотокарточки на стенах: Мана на коленях у матери, Мана на сцене в образе куртизанки (копия висит в кафе Танаки), Мана с одноклассниками, среди которых Гакт узнал Тору, семейный портрет с отцом и матерью, совсем крошечный Мана со старшим братом. Он листал его книги: русские пьесы, японские и французские стихи, книги о театре, моде и истории, романы со всех концов света. На первый взгляд, в комнате был беспорядок: все вещи хозяина лежали вперемешку, на столе рядом с кистями для грима лежали книги и какие-то бумаги, из-под которых торчал кусок ткани; но очень быстро становилось ясно, что все в комнате - и в жизни ее хозяина - подчинено строгому порядку, и хаос - лишь видимость. Гакт вспомнил свою комнату в родительском доме, и подумал, что в этом они с Маной похожи.

Когда стемнело, они устроились на веранде. Мана достал саке и закуски, предложил Гакту сигарету. От любопытных глаз их скрывал сад. Небо было ясное, и лунный свет заливал все пространство вокруг. Что-то сказочное виделось в этом пейзаже, и несколько минут они просто любовались видом, не в силах нарушить словом или движением прекрасную картину.

Мана придвинулся к Гакту и положил голову ему на плечо. Гакт обнял его и услышал, как сильно стучит сердце Маны.

- Я думал, так бывает только в пьесах... - тихо произнес Мана.
- Еще в кинофильмах, - отозвался Гакт.
- Ты сочтешь это смешным, но я не видел ни одного кинофильма. Я бывал в дансингах, я видел русский балет и иностранный театр, но я никогда не был в синематографе
- Правда? - удивился Гакт. - Но ведь ты бывал в Вакаяме, а там...
- Но я ни разу туда не заходил. - Мана посмотрел на него. - Пока ты не сказал, что так бывает в кинофильмах, мне не было до них дела.

Гакт посмотрел ему в глаза. Мана смотрел на него спокойно и серьезно.

- Давай сбежим в Токио, и я проведу тебя по всем кинотеатрам...

Мана в ответ засмеялся и потянулся к нему губами.

- А Наоко ты тоже даешь такие обещания? - спросил вдруг Мана.
- Наоко? Нет, что ты! Она милая, и мне с ней весело, но я ничего ей не обещал.
- Вот как? Что ж, я рад это слышать.
- Ты ревнуешь?
- Ты знаешь, что она помолвлена? Не удивляйся так. В нашей стране браки, которые заключают для детей родители, еще не отошли в прошлое. Многие девушки в Коками уже обещаны кому-то.
- Так значит, у тебя тоже есть невеста?

Мана ничего не ответил. Он снова поцеловал Гакта, и тот забыл обо всем.

Перед рассветом они распрощались. Мана не хотел, чтобы Гакт уходил, и долго целовал его... Один день - это так мало...

XVI

Мана проснулся от кошмара. Один и тот же сон преследовал его с того вечера, когда Толстяк пытался его убить. Ему снилось, что он задыхается, горло сжималось от боли, он хотел закричать, но не мог и просыпался, когда уже казалось, что жизнь покидает его тело. Разнились только детали: один раз ему снилось, что они с Торой купаются, поднимается волна... В другой раз он видел себя в саду среди цветущих деревьев. Шарф зацепился за ветку и стал душить его. Иногда он не мог вспомнить, что именно видел, но просыпался в слезах.
В этот раз он видел себя за обеденным столом, рядом сидела женщина, лицо которой будто бы расплывалось. Она наливала ему саке и подавала фрукты. Кажется, она его отравила. Он схватился за горло, захлебываясь кровью и задыхаясь. Слабым шепотом он звал Гакта, но тот был слишком далеко.
Несколько минут Мана лежал без движения, вспоминая подробности сна. Потом он вспомнил вчерашний день и невольно улыбнулся. Он поднялся и стал одеваться. Время перевалило за полдень.
Когда он уже собирался выйти, в дверь постучала Огава и торопливо сообшила, что его зовет отец.
Господина Сато едва ли можно было бы назвать человеком строгих взглядов, но он не любил сплетен и не хотел, чтобы о его сыне болтали всякое. А город болтал! Он готов был смотреть на это сквозь пальцы - мало ли, что болтают про актеров - но и его терпение не безгранично. Примерно это он сказал сыну, завершив речь такими словами:
- Я мог бы многое тебе стустить, но всему есть предел! Что ты шляешься по ночам, это еще простительно, но приводить его в мой дом! Что, ты думал я не замечу следы гостей и не догадаюсь, кто это был? Или что соседи не могли видеть, как он уходил? Хватит! Пора тебе взяться за ум!
- Кто это мог видеть? - невозмутимо сказал Мана. - И что плохого в том, чтобы пригласить друга в гости?
- Хватит! Ты знаешь, о чем я говорю. Мне надоело терпеть твои выходки и делать вид, что я ничего не замечаю. - Он помолчал немного и сказал: - Я говорил с госпожой Оно.
Он замолчал и посмотрел на сына. Тот сжался в кресле, и глаза его были полны ужаса.
- Вы не посмеете, - глухо сказал Мана, чувствуя, что горло сжалось, будто его душат. - Я не хочу. Я этого не сделаю.
- Сделаешь. Впрочем, у тебя есть выбор. Или ты прощаешься с холостой жизнью, или со сценой.
Мана вскочил и с яростью выкрикнул:
- Вы не посмеете! Вы не решитесь на это! Вы...
- Я сделаю так, что что ты вообще не войдешь в мой театр. В труппе есть и другие актеры. Ты талантлив, не спорю, но свет на тебе клином не сошелся. Или мы сыграем свадьбу и оставим твою карьеру в покое.
Мане казалось, что его ударили ножом в живот. Он слишком хорошо знал отца, чтобы сомневаться в его серьезности.
- Это не выбор, - все так же глухо сказал Мана. - Это ультиматом. - Он постоял, закрыв глаза и размышляя, потом тихо сказал: - И я принимаю его.
Мана вышел из кабинета отца на ватных ногах. Он только что подписал себе приговор. С раннего детства зная, что у него уже есть невеста, сначала он не задумывался об этом, а потом надеялся, что ему удастся избежать навязанной женитьбы... И уж точно он не ожидал, что это случится сейчас! Отец дал ему понять смысл этой женитьбы весьма однозначно: жена должна будет держивать его от недостойных поступков. "Фарс, - думал Мана, бессознательно бродя по саду, - глупый и нелепый фарс. Отец же не думает, что женщина и правда удержит меня дома?"
Он шел без всякой цели. Его не покидала мысль, что он сам себя загнал в ловушку. Отец пригрозил ему тем, что было для Маны страшнее всего, и у него не хватило сил и мужества противостоять шантажу. Угроза отца могла быть блефом... Или нет? Что, если бы Мана проявил твердость и поплатился бы за это...
Театр появился перед ним так неожиданно, что Мана удивился. Он хорошо знал эту тропинку, ведущую к театру, но так был погружен в свои мысли, что забыл об этом.
Здание театра помнило самураев. Дерево кое-где требовало замены. С фасада оно выглядело почти новым, но здесь, где его могли видеть только актеры и рабочие, было заметно, что здание стоит слишком долго. Многие удивлялись, как оно еще не сгорело, такое хрупкое и старое! Мана никогда прежде не задумывался об этом, а теперь эта мысль пронзила его мозг. Несколько минут он просто стоял и смотрел на театр. Постепенно он успокоился и смог взглянуть на случившееся спокойным взором. Идея о женитьбе все еще не нравилась ему, но он уже не чувствовал себя, будто его пырнули ножом. Странная усмешка прорезала его лицо. Он постоял еще немного и вернулся домой.
Мана почти смирился со своим положением, но вечером в кафе увидел Гакта и снова почувствовал удар ножа в живот. Он ничего не говорил ему и сделался молчаливым и скрытным, сведя их свидания на нет.
Гакт не знал, что и думать. После того дня такой холод? Он пытался понять, что случилось, но на его записки Мана больше не отвечал. В конце концов Гакт решил, что между ними больше ничего нет. Он стал много пить и вести с себя с посетителями вызывающе и грубо, принялся с особым рвением ухаживать за Наоко, надеясь, что слухи дойдут до Маны...
Мана смотрел на бывшего любовника тем же спокойным и равнодушным взглядом, что и на прочих. Они вернулись к тому, с чего начали: Гакт пребывал в отчаяньи, Мана равнодушно взирал на это. Гакт устал страдать от неизвестности и написал Мане длинное и несколько истеричное письмо, в котором без всяких обиняков упрекал Ману в измене и двуличности.
Мана прочел послание и чуть не разрыдался. Он исписал стопку бумаги, надеясь найти подходящие слова, но так ничего толком и не написал. Он и сам не знал, почему так страшился откровенного разговора, но было что-то такое, что заставляло его молчать.
Зато он решился сделать кое-что другое. Была суббота, молодежь наполнила дансинг. Гакт танцевал с Наоко и несколькими ее подругами. Ему было весело. Вдруг оркестр смолк на середине фразы, толпа раступилась. По танцполу шествовал Мана. За ним, держась на почтительном расстоянии, следовала "свита" - несколько завсегдатаев кафе и кое-кто из молодых актеров. По шепоту, пробежавшему по толпе, можно было подумать, что в дансинг явился демон. Мана и был похож на демона или приведение. Из-под опущенных век он разглядывал толпу и остановил взор на Гакте. "Что-то сейчас будет", - пронеслось по толпе. Мана время от времени заявлялся в дансинг, устраивая из своего появления целое представление, и каждый раз его появление встречали испуганным шепотом. Теперь же все почувствовали, что "что-то будет". Мана медленно подошел к Гакту и так же медленно протянул руку. Гакт, как под гипнозом, взял его руку, и в этот момент его оглушила музыка. Толпа отступила еще дальше, давая им место. Гакт вел Ману, неуверенно поддерживая его под спину. Узел оби мешал ему, и от этого его движения становились несколько угловатыми. Кто-то в толпе хихикнул, но его смех оборвался. Пара выглядела нелепо. Кавалер в сильно поношенном костюме, неуверенный и угловатый; "дама" в тяжелом кимоно, не созданном для современных танцев. Но единственный смешок оборвался, и больше не смеялся никто. У Гакта так стучало сердце, что он не слышал ни музыки, ни собственных мыслей. Он двигался по памяти, он ни о чем не мог думать. Рука, сжимавшая ладонь Маны, вспотела. Когда мелодия закончилась, его оглушила тишина. Перед глазами запрыгали черные точки, в ушах звенело. Мана исчез, как и появился. Толпа заговорила сразу, вся. Гакт, все еще будто под гипнозом, отыскал Наоко и выказал желание проводить ее, она согласилась.
Они дошли до набережной и сели на скамейку. Наоко сидела, глядя прямо перед собой, Гакт сидел боком и не мог видеть ее лица. Он порылся в карманах, нашел папиросы и закурил. Они молчали всю дорогу, но только теперь это молчание стало тяготить их.
- Так это правда, что болтают? - спросила вдруг Наоко так, будто скорее отвечала собственным мыслям, чем обращалась к Гакту. - Так это правда?
Гакт вздрогнул. Он все еще сидел к ней спиной, но знал, что она смотрит на него.
- Я не хотела верить, - продолжала она. - Я думала, что это просто сплетни. Вы... Вы... Вы же целовали меня! Я думала, я надеялась, что...
Гакт повернулся к ней. О, он знал этот женский взгляд. Знал слишком хорошо, чтобы не понять, что эта сбивчивая тирада - не просто слова, а признание. Он снова он снова повернул голову и тихо сказал:
- Мне очень жаль, Наоко-сан, что я не могу ответить на ваши чувства.
Ему правда было жаль. Он не думал, что она так серьезна...
Наоко рассмеялась. Ее смех звучал не радостно и звонко, как смех молодой девушки, а глухо и болезненно, как смех женщины, которая познала и потеряла - все. Она поднялась. Отсмеявшись, она спросила:
- Вы знаете, что я выхожу замуж? За за него.

XVII

Родственники Наоко пригласили молодоженов в Киото. Мана был рад такому подарку, сколько-нибудь скрасившему его новое положение. С женой он был подчеркнуто вежлив и галантен. Со стороны они ничем не отличались от любой другой молодой семьи, однако стоило им остаться наедине, между ними повисало молчание, тяжелое и мрачное, будто они ожидали начала похорон, а не сыграли совсем недавно свадьбу. Каждый из них радовался отсрочке их совместной жизни. Наоко предстояло переступить порог дома семьи Сато и остаться там навсегда, стать юной госпожой Сато, войти в эту семью. Мана же, в свою очередь, должен был смириться с тем, что теперь он отвечает за эту женщину и должен будет заботиться о ней и их детях, если таковые появятся. Особой симпатии друг к другу они никогда не питали. Их отцы дружили и когда-то решили породниться; когда отец Наоко умер, отец Маны заверил вдову, что помолвка все еще в силе и что дети поженятся, как только достигнут подходящего возраста. Наоко была старше Маны на два года, и то, что свадьбу решили сыграть сейчас, обрадовало ее мать: ей было спокойнее знать, что Наоко теперь будет жить в зажиточной семье и что исполнится воля ее покойного мужа. Господин Сато, не желая иметь тайн от сватьи, откровенно сказал ей, что затеял эту свадьбу раньше задуманного потому, что желает приструнить и образумить сына, поведение которого последнее время кажется ему недопустимым. Госпожа Оно знала, что болтают в городе, но, как и многие, списывала эти выходки на молодость и театральную среду. Ее покойный муж был художником, и она прекрасно знала, что за люди населяют так называемый богемный мир. Мана в ее глазах был еще ребенком, который со временем надурачится и остепенится – как и его собственный отец, если уж говорить начистоту. Она не стала посвящать свата в свои опасения. Госпожу Оно больше заботило, как бы ее дочь не вздумала сбежать с тапером, который, кажется, вскружил ей голову. До нее долетали слухи о нем и Мане, но она только усмехалась про себя: не с Маной он танцует каждую субботу и не его потом провожает домой. Одним словом, свадьба состоялась, и брак признали успешным все, кроме самих молодоженов.

В Киото Мана чувствовал себя почти счастливым. Общество Наоко не тяготило его, хотя он бы и предпочел другую компанию. Наоко его терпеть не могла с самого детства. Мана же просто никогда особо не обращал на нее внимания. Они оба с детства знали, что они жених и невеста, и оба надеялись избежать этого брака, и им обоим теперь приходилось играть роль счастливых молодых супругов. Мане эта игра даже нравилась — по крайней мере, здесь, в Киото, где он водил жену в кафе, в синематограф, покупал ей подарки и делал комплименты. Наоко видела теперь, что он, по сути, добрый человек и не хочет ничем обидеть ее, и подыгрывала ему. Так они разыгрывали свою пьесу и с ужасом ждали возвращения домой.

В Киото Мана познакомился с несколькими актерами Кабуки. Труппу из крохотного городка тут никто, конечно, не знал, но Мане удалось проникнуть в круг киотских актеров, и он был очень этим доволен. Кое-кто из них знал, как выяснилось, его отца, и это льстило его самолюбию. Из скромности он умолчал о том, что отец отдает ему главные женские роли. Он был слишком молод для такого положения в труппе и понимал это. Но сам театр мало чем мог его удивить. Он смотрел предсталвение и думал о том, что в его родном городе актеры ничем не хуже киотских, что пьесы тут играют все те же. Впрочем, он понимал, что в нем, вероятно, говорит самолюбие, а не разум. Он не мог не видеть, что ему есть, чему поучиться, но природное упрямство не давало ему признать превосходство театра Киото над театров в Коками.

Настоящим открытием для него стал синематограф. Он пожалел, что пренебрегал им во время поездок в Вакаяму. Если когда-нибудь ему придется попрощаться с театром, он посвятит себя этому новому искусству. Наоко не разделяла его восторгов.

Между собой они говорили мало. Им было скучно друг с другом, однако они научились уживаться вместе и не мешать друг другу. Им хватало выдержки играть свои роли и не возбуждать у дотошной родни лишних подозрений. Мана приглашал супругу в кино или в кафе, они заходили в лавки и магазины, и у Наоко глаза загорались при виде красивых платьев, у Маны – при виде тканей для кимоно. Во время своих прогулок они становились немного ближе друг к другу, много смеялись и чувствовали себя почти такими же свободными и счастливыми, как и до свадьбы, которую оба предпочитали не вспоминать. Оставаясь по вечерам наедине, однако, они снова теряли друг к другу интерес. Наоко писала матери или читала, Мана мучился от вынужденного безделья.

Они провели в Киото около двух недель. Обратная дорога заняла времени гораздо больше, чем они рассчитывали: из-за землетрясения поезда плохо ходили. «Будто бы сами боги не хотят, чтобы я возвращался домой. Что за ужас кругом! И что за ужас ждет меня дома?» – думал Мана. Им овладело мрачное предчувствие. Что-то будет, что-то еще будет... Как страшно, как гулко стало вокруг. Токио пал под натиском природы, люди оказались совершенно беззащитны перед этими страшными, темными силами, что таятся в глубинах океана. О, мрак! О, вечный хаос!

Дома, однако, все было как будто по-прежнему. Волны столичных тревог не докатились до столь дальней провинции. Мана так поражен был этим спокойствием и неизменностью уклада, что решился в тот же вечер вернуться в кафе. Он вступил в ненавистный брак, но не собирался ради него отказываться от привычек, – будто бы говорил он. Он нашел среди публики прежних поклонников и знакомых, но не слышал музыки. Он не подал виду, что его волнует отсутствие тапера, но внутренне он чувствовал, что кроется за этим что-то неприятное и злое. Улучив момент, он спросил у Танаки, где Гакт. Танака устремил на него тяжелый взгляд и сказал, понизим голос: «Я не знаю, что именно произошло, но через пару дней после твоего отъезда он потребовал рассчета и сказал, что уезжает. Однако... – Танака помолчал немного и продолжил: – Не знаю, кому он перешле дорогу, но на следующее утро я нашел его у своего порога... еле живого и всего в крови. Он и сейчас у меня». Танака закончил свой рассказ и внимательно посмотрел на Ману. Тот с явным усилием сохранял равнодушное выражение лица, но по глазам его Танака видел все. «Я хочу его увидеть», – глухо сказал Мана. Танака понимающе кивнул. «Приходи завтра», – ответил он.

XVIII

Когда Мана уехал в свадебное путешествие, кафе не опустело. Завсегдатаи знали, что он вернется, и коротали время за вином и сплетнями. Гакт невольно прислушивался к этим разговорам и поражался собственной глухоте и слепоте. Он начал думать, что бы единственным человеком в городе, который ничего не знал. Его ослепила обида на внезапную перемену в поведении любовника, и он не замечал разговоров о скорой свадьбе, а ведь в Коками, где так мало происходило, их не могло не быть.

На свадьбе он, конечно, не был. Потом, правда, болтали, что видели его в толпе гостей – бледного, с безумными глазами, «словно покойник явился с того света». Рассказ этот обрастал самыми невероятными и фантастическими побробностями, и даже много лет спустя его повторяли в городе, забыв уже, кто был этот страшный «он» и зачем пришел он на свадьбу незванным. Досужие вымыслы суеверной провинции! До Гакта эта история тоже долетала, и он только усмехался про себя.

Молодые уехали на утро после церемонии. Гакт, узнав об этом, понял: в Коками он больше не останется. Он потребовал у Танаки расчета и написал сестре, что хотел бы приехать к ней. Сестра ответила, что будет рада ему в любое время, и даже прислала денег, чтобы он мог купить себе костюм, достаточно приличный для знакомства с зятем. Танака, однако, уговаривал его задержаться и тянул с выплатой денег. В кафе стали захаживать не только завсегдатаи: подружки Наоко и молодые актеры, не скрывая своего любопытства, приходили днем, слушали музыку, пили кофе или лимонад и разглядывали тапера. С театральной молодежью Гакт уже успел свести знакомство, и актеры болтали с ним, звали на вечеринки. Гакту начинало казаться, будто весь город знает о его тайном романе и будто бы сочувствует ему. Именно тогда он впервые услышал, что якобы его видели в храме. На него косились, шептались за его спиной. Кое-кто из актеров подшучивал над ним. Гакт никак не мог понять, что думать об этом. Он мог бы ждать осуждения, злобы, но ничего подобного не было. Их история стала чем-то вроде местной легенды. Гакта, однако, тяготила огласка. Прямо об этом не говорили, но ему неприятно было, что их тайная связь стала чуть не главным предметом сплетен.

Через неделю в городе снова объявился Толстяк. Это стало последней каплей. Вечером, когда гости уже собирались расходиться, Гакт подошел к Танаке:
– Утром я уезжаю. – И добавил, чтобы его слова не прозвучали слишком грубо: – Сестра давно ждет меня, и я не могу задерживаться дольше.

«Хватит! – думал Гакт, бредя в прерассветных потемках на станцию. – Хватит с меня этого странного города! Хватит Маны, Толстяка, этих пьяных рож! К черту их всех!»

Мысли его преврались. Что-то тяжелое огрело его по спине. Он чуть не упал, но удержался на ногах и обернулся. Перед ним стоял Толстяк, а рядом с ним еще двое: мерзкие типы, из «бывших» людей, которые готовы за пару су хоть убить, хоть продать свою дочь или сестру. Гакт насмотрелся на таких типов за годы скитаний и прекрасно понимал, чего ему ожидать. Один из них сжимал тяжелую палку. Гакт знал: он никуда не уедет. Толстяк не забыл нанесенного оскорбления и хочет посчитаться.

Гакт плохо помнил дальнейшее. Он очнулся в доме Танаки уже днем. Все тело болело и ныло от ушибов и ссадин. Живот был забинтован, и Гакт вспомнил, что у одного из нападавших был нож. Больше всего его беспокоила рука: правое предплечье покрывал гипс. Комната, где он лежал, была небольше его каморки. Из единственного окна лился солнечный свет. Окно было открыто, и сквозь него проникал тонкий запах цветов и ветер. Гакт лежал на футоне и окна видеть не мог, но хорошо мог его себе представить. На стене висел свиток — изображение Каннон, единственное украшение его новой обители. Его собственные вещи и бумаги были перенесены сюда же. На низком столике, рядом с графином с вобой и чашкой, лежала стопка его нот и записей. Гакт не сразу понял, где именно он находится, а осознав, был искренне тронут такой заботой.

Приходил доктор, и первым вопросом Гакта к нему было: «Я смогу играть?» Доктор заверил его, что пока беспокоиться не о чем, но Гакт ему не верил. Ему снился один и тот же кошмар: он выходит на сцену, садится за рояль и не может пошевелиться. Каждый раз он просыпался в холодном поту. Мана ему не снился, но иногда Гакт будто бы ощущал его присутствие, слышал его дыхание. Гакт просыпался, обводил глазами комнату, прислушивался к ощущениям в теле. Он не знал, сколько времени так провел. Его навещал только нанятый Танакой доктор, сам Танака да его жена. Госпожа Танака напоминала Гакту его бабушку. Он охотно болтал с ней, насколько ему хватало пока сил, и удивлялся тому, что раньше ее никогда не видел. Она не вдавалась в дела мужа и к кафе не проявляла никакого интереса, но когда муж рано утром разбудил ее и рассказал, что нашел на пороге избитого до полусмерти тапера, не могла не посочувствовать «бедному мальчику». Она ухаживала за ним и явно ему симпатизировала. Они с мужем пережили своих детей, и неизрасходованную нежность она расточала на своего неожиданного постояльца. Ее жизнь была скучна и однообразна. Из-за возраста и болезненности она почти не выходила из дома. «Бедный мальчик» немного развеял ее скуку.

Гакт и сам был рад компании. Он понимал, что еще слишком слаб, чтобы вернуться к привычному образу жизни. Часто он проваливался в сон посреди разговора и, очнувнишь, не мог сообразить, где он и что с ним случилось. Постепенно сознание возвращалось, и тогда, если он был один, на него наваливалась тоска. Он был в отчаянии. Ему казалось, что жизнь его теперь кончена: мысль о руке беспокоила его все больше, о Мане он старался не думать, уехать, как собирался, он пока не мог. Гакт не привык к праздности и безделью, и его нынешнее положение заметно тяготило его. Ему хотелось двигаться, играть, жить, а вместо этого он лежал целыми днями и только спал и ел или разговаривал с Танакой, его женой или доктором. Он не следил за календарем, и ему казалось, что прошли месяцы или годы, а не недели.

Однажды он проснулся и увидел Ману. Гакт не сразу понял, что видит его наяву, а не во сне. В светлом кимоно, залитый солнечным светом, он будто бы сливался со светлыми стенами и казался частью свитка на стене. Он сидел к Гакту боком, наклонив голову и прикрыв глаза. На щеки падала тень от ресниц, и Гакту показалось, будто в глубине этой тени блестит слеза. Мана не замечал взгляда, скользящего по нему, и его можно было видеть таким, каким он был, а не хотел казаться. Что-то новое появилось в чертах его лица. Плечи его были опущены, хотя он и сохранял привычную осанку. Гакт протянул руку и коснулся его рукава. Мана вздрогнул, почувствовав движение ткани, и медленно повернул голову. Теперь Гакт видел следы бессонницы на его прекрасном лице. Мана повернулся к нему всем телом и хотел что-то сказать, но губы его дрогнули и самообладание изменило ему. Он с трудом сдерживал слезы и не мог вымолвить ни слова. Гакт все еще сжимал слабой рукой край его рукава, и Мана накрыл его руку своей.

– Ты пришел, – прошептал Гакт и умолк.

Мана тоже молчал. Они смотрели друг на друга и не произносили ни слова – так они просидели довольно долго, но вдруг в глубине дома что-то стукнуло, кто-то что-то громко сказал, и мир ворвался в их молчаливый уголок.

– Я должен знать, – глухо проговорил Мана, – и прошу сказать мне правду: это сделал мой отец?
– Что? – Гакт не сразу понял, о чем он говорит. – Нет. Конечно, нет. Как ты можешь... Ты правда решил?..

Мана поправил безупречно уложенный воротник.

– Я не знаю, что и думать. Танака рассказал мне, что... Я должен знать, что именно случилось. Мы оба понимаем: такие вещи не случаются просто так. Я могу подозревать отца, потому что он...
– Твой отец не имеет причин любить или хотя бы уважать меня, но он не опустился бы до такого. – Гакт немного помолчал и тихо сказал: – Привет от Толстяка.

Мана отшатнулся от него, лицо его вытянулось и побледнело.

– Это моя вина, – тихо проговорил он, опуская голову. – Если бы ты не вступился за меня...
– Прекрати! – оборвал его Гакт. – Я бы никогда не простил себе, если бы...

Они снова умолкли. Мана сидел неподвижно, думая о чем-то, потом порывисто наклонился к Гакту и поцеловал его в губы. Гакт сжал здоровой рукой его плечо и выдохнул ему в лицо: «Ты мой, ты принадлежишь мне. Ты мой, только мой. Слышишь?» Он так сжал плечо Мана, что тот поморщился от боли, но даже не попытался вырваться. Но скоро он принял прежнее положение и спокойно сказал:

– Я пришел сказать только, что не собираюсь менять своих привычек и привязанностей. Я знаю, что ты обижен на меня, и понимаю, что вел себя глупо. Я много думал, пока был в отъезде... Сначала я полагал, что семейная жизнь помешает мне вести привычный образ жизни, но теперь... Мой отец попытался посадить меня на цепь, но ему это не удастся. Я не позволю командовать собой больше. Я выполнил его условие и могу диктовать свои.
– К чему столько патетики? – спросил Гакт. – Я злился на тебя – это правда, но сейчас, когда ты здесь...

Он протянул руку, и Мана с силой сжал ее.

– Если тебе что-нибудь нужно... Деньги или еще что-то... – сказал он. – Как бы то ни было, я обязан тебе...
– Нет! – твердо сказал он. – Я не приму от тебя или твоего отца ничего.
– Что ж, я понимаю. Но если ты передумаешь... Я должен идти. Не могу обещать, что буду навещать тебя, но когда ты поправишься...
– Я понимаю... Думаю, теперь мне не потребуется много времени, чтобы вернуться к привычной жизни.

Мана снова наклонился к нему.

– Чуть не забыл. Я привез тебе подарок из Киото. Это ноты. Я подумал, что тебе понравится. До встречи.
– Спасибо. До встречи.

Гакт неохотно разжал пальцы, отпуская его руку.
запись создана: 17.06.2017 в 00:04

@темы: AU, В сиянии лунного света, Гакт/Мана